Богиня в цветущем городе
У воды на пляжном полотенце сидела блондинка с морковным педикюром и в розовом купальнике, а возле неё на корточках — мальчик лет семи.
В полутора метрах от них ворочался на серой гальке мужчина в спортивных плавках speedo. Он приподнимался на локтях, показывал трицепсы, втягивал живот, вылизывал блондинку взглядом, тестостероновая лысинка поблескивала на апрельском солнце.
Блондинка читала книгу в жёлтой обложке, мальчик перебирал камни.
Подошёл разносчик еды в закатанных под колено джоггерах. Снял с головы прикрытый полотенцем таз с фаршированными мидиями, набрал горку мидий на картонную тарелку, положил сбоку половину лимона, сказал: yuz elli, сто пятьдесят. Мужчина протянул деньги, пристроил тарелку на бёдрах, с хрустом разломил чёрную раковину, капнул внутрь лимон, подцепил пустой створкой бурый рис с варёным моллюском, отправил в рот.
Мальчик обернулся, посмотрел на истекающий соком лимон в руке мужчины, на мидии на белом картоне, на обтянутые спандексом тестикулы.
Мужчина доел мидию, взял другую, протянул мальчику: midye, davay.
— Никита, нет, нельзя, — блондинка закрыла книгу, а мужчина тянул руку с мидией, кивал головой, da, da, и Никита не устоял, подошёл, взял, разжал створки, комок бурого риса выпал на камни. Тогда мужчина разломил ещё одну, протянул мальчику уже вскрытую.
— Никита, что сказать нужно?
Никита молчал, жевал моллюска в перчённом рисе, слизывал прилипший рис с пальцев.
— Tesekkurler, — блондинка быстро повернулась к мужчине в плавках, и ловушка захлопнулась. Она ещё читала свою книгу, смотрела поверх жёлтой обложки на море, искала в пляжной сумке беспроводные наушники, протирала салфеткой солнечные очки, но всё это уже не имело значения, слово было сказано, контакт установлен: мужчина подвинул своё полотенце на метр ближе. Теперь он знал, как пахнет её крем от солнца.
За блондинкой Мика наблюдал второй день, и сейчас тоже сидел невдалеке, позади неё, рядом с пустой спасательной вышкой. Сезон ещё не начался, красные и жёлтые флаги над вышками не поднимали, канат с вылинявшими буйками лежал в тени бетонного парапета.
Хрен в speedo резкий, конечно, но к этой в розовом тоже вопросики. Муж её где, например? И сама откуда? Ладно, если из России, а если оттуда? Они же русских ненавидят все.
Мика поднялся, добрёл по колючей гальке до воды, зашёл по колено, постоял, побрызгал на грудь и живот, нырнул, отплыл подальше, лёг на спину, закрыл глаза.
В Москве по прогнозу с утра снег опять и дрисня до майских. Хорошо, что поехал. Через две недели как раз вернётся в нормальную погоду. Ещё осенью надо сгонять куда-нибудь. Заказов наколотить на квартальный бонус. Только не сюда снова. В Тай, например. Не был же, а там вообще всё можно. Билеты, правда, дорогие.
Он лежал на длинных медленных волнах, пока не начал замерзать — вода холодная ещё, — вернулся на берег, проковылял по гальке обратно к вышке, мимо Никиты, мимо жёлтой обложки и розового купальника. Резкий в speedo тоже успел окунуться и теперь стоял над блондинкой — ноги шире плеч — с тяжёлых волосатых бёдер стекала вода.
Мика накрылся флисовым полотенцем, открыл тиндер, начал листать, свайпать вправо, бомбить сердечками. Забыли про эту в розовом, проехали. Сюда московских чик возят, как клубнику, самолётами, по четыре рейса в день. Он даже писать никому первым не будет — сердечек только наставит пару сотен, а дальше само. У них Анталия вместо Портофино уже второй сезон, им жизнь недодала, с ними просто, бдыщь-бдыщь — и сами придут.
Флисовое полотенце на плечах приятно нагрелось под солнцем.
Мика отметил полсотни профилей, и закрыл тиндер, когда лица на экране начали сливаться в одно.
Speedo строил вместе с Никитой башню из гальки. До ног с морковным педикюром он мог дотянуться рукой, книжка в жёлтой обложке лежала в стороне.
Мика жил в отеле Acropolis, в номере с видом на апельсиновый сад в конце улицы. Турок на ресепшене говорил, весна поздняя в этом году, апельсины только в апреле зацвели. Мика не видел раньше, как они цветут, оказалось, ничего особенного, белые цветочки, мелкие.
Вечером на закате сад светился оранжевым. Мика вышел на балкон открыл пиво, закурил. В соседнем номере за бетонным выступом стены щёлкнул замок балконной двери, женский голос сказал, алло, привет, как ты там?
Из-за выступа женщину Мика не видел, даже если бы свесился со своего балкона ничего бы не увидел, зато голос её слышал хорошо.
Somebody likes you — прилетел на телефон пуш от тиндера.
И за ним второй: Aphrodis sends you a message
Иди к папочке, сказал Мика телефону.
Aphrodis оказалась спам-аккаунтом с картинками из midjourney: зеленоглазая женщина с оливковой кожей и неправдоподобными каштановыми волосами. Мика потянул палец нажать unmatch, потом прочитал начало сообщения — Hello, lover, seeker and adventurer — зацепился за слово lover и дочитал уже до конца. Цифровая Aphrodis (растояние — 3 км) приглашала на двухдневную экскурсию в древний город, к руинам храма Афродиты: компактная группа, прогулка среди живописных руин, уютный номер в отеле.
— Паспорт украинский не отдавай, — сказала невидимая женщина на соседнем балконе. — Мало ли, что они говорят. Сам знаешь, куда тебя потом отправят. Уезжай, давно пора уже. Машину продай. Не на авито только. Перекупщиков найди. Много не получишь, зато быстро. Оборудование из салона заберут, я договорилась.
Голос у неё был расслабленный и ленивый, как после секса, и ещё она как будто улыбалась про себя, когда говорила, как будто знала, что всё выйдет так, как она скажет, и посмеивалась от этого в глубине. Звук летел и резонировал в пространстве, пробирался мурашками между лопаток.
У Мики даже привстал от этого её голоса.
Салон, значит. Есть на Зубовском один салон, за военной академией, напротив колумбийского посольства, в обычном доме на последнем этаже, кто в теме — тот в курсе. Может, она тоже, это, ну? Доминатрикс или вообще по вызову? Или для onlyfans видосы пилит с мужиком своим? Сейчас же у всех onlyfans.
Мика погуглил Афродиту, посмотрел на грудь безрукой Венеры на первой странице википедии, проскроллил список любовников богини, кликнул по ссылке на словах «храмовая проституция»: «в священном участке Афродиты сидит множество женщин с повязками из веревочных жгутов на голове».
Набрал в чате: когда и сколько стоит?
Aphrodis ответила сразу и тоже по-русски: отправляемся завтра утром, мой дорогой.
Мой дорогой. Мика перечитал последние слова. По цене выходило скромно, как два раза в ресторане поесть. Компактная группа — это сколько человек конкретно?
Aphrodis написала: не больше пяти.
Мика допил пиво, затолкал окурок в пустую банку.
— Ещё позвоню тебе. Не бойся ничего. Обнимаю. — Невидимая женщина договорила и за бетонным выступом балкона щёлкнул дверной замок.
Aphrodis попросила прислать точку, чтобы заехать за ним в восемь — он же может в восемь?
Мика отправил координаты отеля, вернулся в номер, залез в постель, открыл порнхаб в телефоне — в Турции порнхаб без впн не работал, как фейсбук в Москве — подрочил на милфу в латексных чулках. Звук не включал, представлял, что голос у милфы — как у этой, с балкона. Потом уснул.
Белый хэтчбек подъехал к отелю в четверть девятого утра.
Мика уже позавтракал и курил возле мусорного бака под пальмой, через дорогу от входа.
Со стороны водителя опустили окно, наружу выдвинулась голова с короткими розовыми волосами, спросила, вы на экскурсию? Мика кивнул. Голова сказала, садитесь тогда. Я Мария, это я вам писала. Нас всего трое будет, но так даже лучше, я сама большие группы не люблю. Вы где-то бывали уже здесь в исторических местах?
Мика затушил окурок о крышку бака. Лесбуха какая-то. Может, отказаться, пока не заплатил? У неё вообще лицензия есть?
В исторических местах здесь он не бывал.
— Ждём ещё одного человека, — сказала Мария. Тоже из вашего отеля, удобно получилось. А, вот она.
Из-под вывески Acropolis вышла женщина. Большой рот, светлые прямые волосы в хвост до плеч, черные ray ban в массивной оправе. Песочно-бежевый спортивный костюм оверсайз сидел мешком, но попа и грудь на месте, Мика такое просекал сразу. Неплохо, в целом. Семёрка плюс, и то потому, что корни отросли — светло-русые, на тон темнее, в глаза не бросается. С другой стороны, это даже хорошо, значит, одна здесь, без мужика. Раньше он её в отеле не видел, за завтраком не пересекались, а пляж слишком большой, хоть и пустой пока.
Женщина подошла, сказала, привет, я Таня. Я впереди поеду, вы не против?
Голос он сразу узнал — по мурашкам на спине. Она, та самая, с соседнего балкона.
Спросил первое, что в голову пришло: а на заднем укачивает вас?
И пожалел, так она на него посмотрела из-под очков. Строгая! А про балкон не догадывается даже.
Сказал ей в спину, когда она открывала дверь рядом с водительским местом: конечно, я сзади сяду, никаких проблем.
— Спасибо, — она обернулась, и его снова как слабым током дёрнуло.
Они проехали по пустому утреннему городу, вдоль бульвара с пальмами, мимо магазинов, донерных, контор недвижимости, стоматологических кабинетов. Когда добрались до развязки и свернули к горам, по сторонам потянулись лохматые сады за заборами из сетки-рабицы, шиномонтажки, придорожные лавки с деревянной мебелью, серые полицейские казармы.
Свернули в тёмное ущелье между двух вертикальных скал, выбрались из него на свет и поползли на перевал. Там наверху неожиданно началась натуральная подмосковная зима: не было больше никаких пальм, вообще зелени не было, снег лежал на полях и горах, солнце блестело в снегу, а на асфальте чернели полосы льда. Иногда вдали возникали поселения из одинаковых двухэтажных домов, между домами торчали минареты, выкрашенные в стальной голубоватый цвет.
На перевале двинули вниз — и зима закончилась резко, как выключили. Снова врубили зелень по сторонам дороги, чёрно-белых коз в кустах по обочинам, обросшие теплицами склоны холмов. Они ехали и ехали, монотонно жужжал из динамиков этнотранс, и Мика заснул, растёкся на заднем сиденьи. Он проспал остаток дороги, проснулся уже от тишины, когда Мария выключила двигатель.
Они припарковались на стоянке возле местного исторического музея в окружении тощих платанов, без листьев, в зеленоватом тумане. Кошка цвета копчёной скумбрии и трое таких же котят вышли им навстречу, тощие, в клочковатой шерсти. Кошка мяукала отрывисто. Мария распотрошила сэндвич, вынула из него кусок колбасы, порвала руками, Таня накрошила на бордюр варёное яйцо. Котята ели, заглатывали жадно, кошка ходила между женщинами, тёрлась об ноги. Подошла к Мике, заглянула снизу в глаза. Он отшагнул — неприятная она была с виду, больная, наверное.
В музее — невысоком, с тёмными окнами — людей не было почти, только охранники возле металлоискателя у входа, и всё.
Внутри вдоль стен стояли древние статуи, плотными подсвеченными шеренгами. Там, где у статуй не хватало фрагментов тел — в основном, конечностей, а иногда частей торса и даже голов — блестели стальные прутья арматуры: мраморная голень, потом стальной прут, потом сразу торс с прессом, только члены у всех отколоты, как специально. Был мраморный ребёнок с половиной головы, отчего выражение лица у него получилось страдающее и красивое одновременно. Была нижняя половина женщины, усевшейся на грубую мраморную глыбу и срезанной по пояс, ровно, ножом по маслу. Как в рекламном видео с медицинской выставки или в репортаже из военного госпиталя: оторванные руки и ноги, головы везде и протезы, а в зале с окнами во внутренний дворик летел в пространстве конь из чёрного мрамора. У коня тоже не хватало кусков ног, как если бы на скорости встречный ветер срывал с него мясо, выдирал кости и даже всадника уже почти доел — от человека на спине коня осталось только белое мраморное бедро.
В последнем зале под стеклянным потолком торчала в одиночестве главная здесь, великая богиня лично, Афродита. Больше всего она напоминала песочного цвета столб или обрубленный торс, завёрнутый в ковёр — ни головы, ни рук, ни ног, выщербленная мраморная грудь. В википедии она по-другому выглядела. Когда Мика подошёл, Мария рассказывала Тане про орнамент на одеянии богини — на нижнем ярусе стояли полустёртые мраморные люди с крыльями за спиной и мебель типа столика. Мика услышал слово «жертвоприношения».
— Жертвоприношения-то хоть человеческие? — Спросил.
— В этом историческом периоде — нет, — сказала Мария.
Таня просто слушала и ничего не говорила.
Потом они вышли наружу и пошли к руинам.
День был яркий и тихий, как на кладбище весной, и никого вокруг, только ещё одно изувеченное мраморное тело на штифтах стояло под открытым небом — безрукий и безногий мужской торс возле бортика разрушенного бассейна. Похоже на компьютерную игру: древний город и окаменевшие божества. Белые облачка летели сверху, белые и жёлтые цветочки цвели повсюду, между кусков колонн, между ступеней, вдоль тропинок. Горы на горизонте выглядели прозрачными из-за расстояния, и всё остальное вокруг тоже казалось немного прозрачным, стёртым, где посильнее, где не так сильно.
Напротив окна, где внутри летел чёрный конь, росло дерево, невысокое и растянутое вширь. Издалека оно казалось голым, а когда подходил близко, то видел на ветках маленькие бугристые листочки, зелёные с одной стороны и цвета вчерашнего мяса — с другой, плотные с виду, будто это в самом деле мясо росло на дереве, стройматериал для мраморных калек, чтобы они накрутили его в несколько слоёв на свои стальные стержни и вышли из мраморного паралича. Когда отходил от дерева, оно снова становилось прозрачным.
Они шли вдоль руин следом друг за другом, сначала Мария эта, потом Таня, и за ней уже Мика. Мика смотрел на Таню сзади, раздевал её в воображении, снимал песочно-бежевый спортивный костюм оверсайз — как у неё там всё? Волосы или бреет? Животик или на спорте? А бельё какое носит? Она прихрамывает, что ли? Да нет, показалось, просто камень под ногу попал. Кажется, она тоже на него смотрела, он заметил краем глаза.
В дальней части города, в наполовину срытом холме прятался древний амфитеатр: сложенные из прямоугольных глыб места для зрителей и арена внизу. Мика поднялся по глыбам на последний ярус, перевёл дыхание и прилёг отдохнуть на тёплый шершавый камень. Он даже задремал опять, и проснулся, когда Таня внизу на сцене запела что-то на своём. Акустика в амфитеатре была что надо, слышно хорошо, и мурашки снова побежали по спине. Песню она пела медленную и грустную, слов Мика не понимал, просто лежал, глядя в небо, трогал себя через джинсы за член. Воздух такой был в этом месте, густой и пьяный, и внутри от него у Мики становилось тепло и грустно, а над руинами летели и летели небольшие облачка.
Они поужинали в городе неподалёку от руин, в местной донерной. Еду им принесли быстро, говорили они мало — устали — и до отеля дошли уже в темноте. На ресепшене их встретила сонная девушка, портрет Ататюрка у неё за спиной и позолоченные пластиковые светильники на гипсовых колоннах. Сонная выдала ключи, старомодные и тяжёлые, с бородкой на круглом стержне, с захватанным деревянным брелком, похожим на биту для неизвестной игры.
Мика бросил вещи в номере и спустился на улицу найти выпить — бара в отеле не оказалось, да он и не рассчитывал на такое. Хотелось вина, но продавалось только местное, непонятное, он и названий таких не знал, и сортов тоже. Он походил из стороны в сторону между двумя супермаркетами и двумя лавками поменьше — далеко забредать не решился, мало ли, незнакомый же город — взял, наконец, какое-то с рисунком развалин на этикетке. Здесь везде были развалины и Афродита в форме столба тоже везде — на полотенцах, на пепельницах, на открытках. Забыл купить штопор и ещё раз сходил в магазин, а когда вернулся в отель, то ни Марию, ни Таню внизу не встретил, в номера, наверное, ушли.
На ресепшене нашлись бокалы, и треть бутылки Мика выпил за столиком в лобби. Когда надоело там сидеть, решил тоже подняться к себе на второй. Ещё найти номер Тани, мало ли, вдруг тоже не спит. Прикольно будет, если они снова соседи. Расскажет ей про храмовую проституцию. Как там было? С повязками из веревочных жгутов на голове?
От вытертого посередине длинного ковра в коридоре второго этажа пахло старым табаком — такое не выветрится, только если сжечь всё и перестроить — на стенах висели фото в рамках: куски колонн, амфитеатр, снятый с той точки, где Мика днём лежал, пейзаж с прозрачными горами на горизонте. Мика шёл, прислушивался к тишине, потом услышал голос Тани из-за деревянной двери.
— Прямой рейс не бери, — сказала Таня, — через Минск лети.
Чёрная дыра замочной скважины на уровне живота притягивала к себе, непристойно и настойчиво, только чтобы посмотреть в неё ему пришлось бы неудобно согнуться или даже сесть на корточки. Мика оглянулся по сторонам — хорошо, камер здесь нет, а если кто-то пойдёт, он услышит — и опустился перед дверью на одно колено.
В скважину он видел узкий кусок номера — белый угол холодильника, чёрный короб минибара, задёрнутые шторы-блайндеры, край кровати слева. Потом в поле зрения вошла Таня. Она была без одежды, с распущенными волосами, и всё у неё оказалось таким, как он себе представлял: плоский живот, немного волос на лобке, тонких и светлых, как бы детских, грудь приятной формы, чтобы в ладонь помещалась, щедрый зад, а ещё у Тани не было левой ноги ниже колена. В верхней части голени блестело карбоновое плетение гильзы культеприёмника, от неё к сложному бионическому шарниру спускался стальной пилон, а под шарниром розовела силиконовая ступня с неровным краем, натянутая на механическую основу.
Сначала у Мики свело живот до тошноты, он вспомнил статуи в музее, чёрную лошадь с куском мраморного бедра на спине, а потом как будто прорвало где-то трубу и неясное тепло полилось изнутри по телу. Он смотрел в щель скважины, смотрел и смотрел, одной рукой дёргал член в джинсах, а другой для баланса упёрся в липкую деревянную дверь — дверь качнулась в петлях, клацнула язычком замка, звук вышел тихий и естественный, как будто сквозняком затянуло.
Он кончил, когда за дверью погас свет, и ещё сидел на старом пропахшем табаком ковре с минуту или две, пока не налилась болью затёкшая в неудобной позе спина.
Вино Мика допил у себя в номере, на краю кровати, в темноте, наощупь, из горлышка.
Ночью ему приснилась старуха.
Во сне Мика стоял на лугу, среди крошечных и нежных белых цветочков. В ладони у него оказался кнопочный телефон древней модели, такие уже не делают, с чёрно-белым экраном меньше спичечного коробка, чтобы только смски и звонки принимал — и вот как раз смска на него и пришла. Там было написано по-английски, waiting for the man — «ждём человека», или «ждём мужчину» — это и был он, Мика, the man, это его они там ждали, чтобы улететь в небо с небольшими облачками, и ему стоило бы поторопиться, но сбоку возникла Мария с розовыми волосами и в разноцветной одежде, развевающейся за спиной по типу крыльев.
— Подожди, — сказала Мария. — Сперва нужно поклониться великой Афине.
Почему Афине, Афродите же, подумал во сне Мика, но Мария пошла вперёд, а он за ней, и имя богини потеряло значение.
Они подошли к фанерным стенам, двинулись по узкому проходу вниз, вглубь, хотя, может и вверх — чувство направления тоже исчезло, только стены оставались реальными и тесными, так что между ними приходилось протискиваться, как бы рождаясь обратно. Когда дошли до конца, там в просторном и пустом зале парила в воздухе древняя старуха в пальто из чёрных копошащихся червей. Черви складывались в узоры, рассыпались и снова складывались, узоры менялись стремительно, их невозможно было запомнить, только безотрывно смотреть на них, как на изнанку облаков или на старые обои . Старуха тоже смотрела на Мику из-под чёрного платка с красными маками и георгинами, её ноги в коричневых старушечьих колготах и войлочных ботинках на молнии не касались пола, скалило зубы побитое молью небольшое мёртвое животное на воротнике червивого пальто.
— Подношение великой богине, — произнесла Мария за спиной.
Мёртвое животное на воротнике подняло линялую голову, зависло на секунду над старухой, метнулось к Мике, вгрызлось ему в промежность, прямо в член, крошечными острыми зубами, потом отпрянуло назад, и между ног у Мики осталась пустота, как у статуй в музее богини.
Мика видел таких старух в детстве, они сидели возле подъездов в своих пальто из чёрной тяжёлой ткани, в ромбик, в полоску — даже летом — и в платках с красными цветами. В тех местах, где он родился, не было других цветов, только одуванчики без счёта по весне и красные георгины на чёрных платках. Старух привезли из исчезнувших деревень в городские новостройки — доживать, вместе с козами и курами. Коз держали на балконах, кур съели первыми, а когда старухи поумирали, от них остались только щербатые тарелки в деревянных сервантах. Их так и хоронили — в этих платках с георгинами.
Они видели войну, эти старухи, знали её вонь и рёв, рыли зимой сорок первого окопы вокруг своих мёртвых деревень — Беляево, Коньково, Воронцово. Возле метро Калужская на обочине рядом с автодепо и ментовкой сохранился дот и два чёрных противотанковых ежа рядом с ним — так с дороги и не заметишь — работяги пили там пиво после смены.
Из чёрного жерла дота в тёплые дни тянуло сырой землёй и человеческим калом.