Тараканья слободка
Столяр шестого разряда Петя Верховенский выходит под промзоновское небо покурить у фабричной стены. Почёсывает двойное красное пятнышко на шее — клопы, суки, дома завелись, теперь только выморозить, и ведь не подохнут, просто уснут, а летом, когда жара, проснутся опять. Матрас надо выбросить, от бабки ещё остался, она на нём и померла.
Напротив столярки — недостроенный корпус с обжиговым цехом в подвале и косым люком, ведущим к погрузочному пандусу. Над люком из жёлтого блока лебёдки свисают цепи с коваными крючьями.
— Эй, молодой, слышь.
Из люка появляется голова Любаши в прокопчённом красном платке над густыми бровями и откинутой на затылок сварочной маске.
— Иди подсоби. Цепь заклинила у меня.
— Я? — оглядывается Петя.
— В глаза долбишься? Здесь больше нет никого, — торопит Любаша. — Давай, в люк прыгай, здесь невысоко.
Петя пристраивает сигарету за ухо, подходит к люку обжигного. Спрыгивает внутрь, приземляется в мягкую пыль на бетонном полу. В темноте подвала только печь искрит оранжевыми всполохами, излучает вокруг себя сухой крепкий жар. Внутри печи застрял обжигной куб: звено цепи перекосило, механизм ослаб, как вывихнутая конечность, встал.
— Клина поймала, — орёт Любаша, перекрывая гул огня. — Бери багор, держи куб, чтобы не улетел. А я цепь выбью. Чего стоишь?
Тяжёлый горячий багор больше похож на лом с крюком на конце, Петя упирается локтем в бок, а крюком багра — в боковину куба, встаёт в распор, держит. Жар стягивает на лице кожу, как подсыхающая глина. Любаша три раза бьёт кувалдой по направляющей, звено встаёт на место, освобождённый механизм разгоняется со стуком, полутонный куб мягко и неостановимо выползает наружу, наваливается на Петю.
— Бросай багор! Отходи!
Лом звонко падает на бетон, Петя пятится, упирается лопатками в бетон несущей колонны. Куб останавливается в метре от его лица.
— Сейчас бы чиркнул тебя — и привет родителям, — смеётся сквозь гул печи Любаша. — Посмотреть хочешь?
Петя кивает.
Цепи со стуком и скрежетом опускают куб на пол. Любаша откидывает крышку: внутри туго набиты обрезки животных костей, головки бедренных суставов, рубленые грудины с ростками рёбер, говяжий крестец со звеньями позвонков, половина небольшого черепа, вроде бараньего или свиного. Кости почернели, прогорели, спеклись между собой.
Любаша подмигивает Пете, разворачивается могучим телом, раскручивается, как олимпийский метатель молота — она человека с одного удара зашибёт — крякает, жахает кувалдой в железный бок. От металлического дребезга Петя вжимает голову в плечи. Прогоревшие кости разом оседают, осыпаются в непроницаемый чёрный прах. Над кубом поднимается облачко мелкой угольной пыли — Петя с непривычки вдыхает его, жжёная кость забивает носоглотку, Петя чихает, кашляет до слёз, Любаша опирается на кувалду, улыбается широко, морщит перепачканный чёрным нос.
— Пигмент, — кивает Любаша на чёрную труху. — Жжёная кость. Для покрасочного.
Она захлопывает куб с перегоревшим прахом внутри.
— Ну хорош смотреть. Бери багор, заводи снова.
Петя и Любаша цепляют крюки, ящик ползёт наверх, к люку, где за рычагами электрокара ждёт глухонемой Рома.
— Всё, шабаш, — кричит Любаша. — Пойдём, компотом тебя угощу. Вон ты тощий какой, тебе дополнительное питание положено. Сам в общаге живёшь? — Один я живу, — обижается Петя, — у меня и квартира своя. — Москвич, что ли? — хохочет Любаша. — С жилплощадью? Тогда компот с тебя.
В столовой Петя и другие работяги едят обед. На первое у них щи из кислой капусты — из щей Петя вылавливает лист лаврушки, жёсткий, как крыло жука, облизывает, перекладывает в стеклянную сметанницу, откуда только что выскреб ложкой сметану — на второе куриный шницель в сухарях под отварную картошечку, на третье кисель. Посередине стола в пластиковой хлебнице толсто нарезанные ломти Дарницкого. Приняв пищу и ощущая движение в полостях внутренних органов, Петя вместе с мастером Николаем Семёновичем возвращаются в столярку. После еды охота спать, живот тяжелеет, сейчас бы кофейку под сигаретку, но Николай Семёнович торопит: нужно норму выдавать.
Мануфактура изготавливает деревянные шкатулки. Десять на двадцать, стенки на шипах, дно на шпеньках, округлая горбатенькая крышка из выдолбленного бруска, в каждой крышке замочек с секретом, лаковая роспись поверху. Как год назад получили правительственный заказ — так и не слезают с него. Сборка медленная, ручная: Петя пилит доски на заготовки, собирает в пакеты по шестнадцать, режет шипы фрезой на десять, высверливает гнёзда под шпеньки и пазы под замочек, прилаживает стенки друг к другу, простукивает деревянной киянкой, промазывает чёрной жижей из синей пластмассовой бочки с крышкой на полукруглых замках-скобах. Селёдку в таких бочках солят и огурцы. Жижу им привозят каждый день, по густоте она похожа на крахмальный клей, и если свет падает под определённым углом, внутри у неё переливаются аспидным перламутром сгустки, как в молофье, только чёрной. Технолог велел жижу не экономить, класть густо, и они кладут — мажут щедро, как Дарницкий хлеб маслом. Чёрная молофья впитывается в свежеструганное дерево лучше любой олифы, тихо шипит, вытесняет воздух из древесных прослоек, из сучков и междужилий.
Только с досками беда — дрянь, а не доски. Доставляют их грузовиками с чёрными военными номерами: трухлые, вымерзшие, посеревшие от времени и среды. Другой раз Петя снимает с доски стружку, проходит рубанком, а внутри там — как у поеденного червями гриба. — Это что ж такое, Семёныч? — спрашивает Петя. — Ты вопросы не задавай, — каждый раз одинаково отвечает Николай Семёнович. — Ты строгай. Если совсем трухлая, больше жижи клади.
Сам Николай Семёнович жижу кладёт щедро, мажет шлиц-кистью с обмотанной синей изолентой ручкой, проходит раз, ещё раз, потом ещё — волокно сосёт в себя черноту — и останавливается только когда на поверхности проступает влажный древесный потец.
— Не жалей жижу, — говорит Семёныч. — Надо будет, ещё привезут.
Раз в смену приезжает Рома на электрокаре, забирает заготовки из столярки, везёт в фурнитурный цех. Там крышки сажают на латунные рояльные петли, ставят потайные замки с утопленной заподлицо кнопкой, жужжат шуруповёртами, отправляют изделия в покрасочный, а после — на склад. Складской корпус на мануфактуре построили, когда получили заказ: собрали его за неделю, из белого пластика и синих стальных труб, как аэропорт в Геленджике. Склад стоит особняком, вокруг ходит спецура в чёрных комбезах с короткими автоматами подмышкой, сторожат. По средам приезжает чёрный микроавтобус, тоже на военных номерах, забирает опечатанные ящики с готовым продуктом.
Куда их увозят, Петя не знает, может, прямо в Кремль, а Николай Семёнович на такие темы рассуждать отказывается. Готовых шкатулок никто, кроме девчонок из покрасочного, не видит, все только слышали, что узор на них в редкой технике «Чёрный Палех». Под конец каждой смены глухонемой Рома в щепу ломает у дальней стены фабричной зоны брак — крушит кувалдой, как у Любаши, повреждённые в ходе производства изделия, а двое с автоматами стоят по бокам, наблюдают. У Ромы крошечные глаза и свёрнутое в кренделёк единственное ухо. Щепу потом сгребают в жестяное корыто и несут уничтожать в обжигной печи.
После смены за работягами из иногородних приезжает ПАЗик, собирает людей возле проходной, ползёт на Сходню, в рабочее общежитие, а Петя идёт к остановке — ему до метро и к себе в Коньково.
Проживает Петя возле Битцевского леса, в низине позади автобусного депо, в Тараканьей слободке — недобитом квартале хрущовок. С десяток осевших в битцевскую глину пятиэтажных домов застряли между двумя наглухо застроенными проспектами. От близости природы в низине всегда сыро, вода сочится из-под земли и лужи после дождя стоят неделями.
На заброшенной детской площадке в вечерних сумерках толпятся жители. Петя идёт мимо, будто не замечает или будто не местный, только не местные здесь не ходят, огибают квартал за его неприглядностью и неустроенной атмосферой.
— Так, Верховенский, мимо не проходим, — из полумрака Петю окликает домуправша Роза из первого дома, слоновоногая женщина, заслуженный учитель России, жарящая по четвергам карпов из ларька «Живая рыба». У Розы бородавка возле рта и рыже-белые сгоревшие от дешёвой краски волосы.
Головы жителей — стариков, старух и хитрована Твердохлебова — поворачиваются в сторону Пети. Он нырнул бы в дом, но до подъезда ещё метров шестьдесят. Петя прячет тощие трудовые ладони поглубже в карманы ветровки, вливается в собрание жильцов.
— Здорово, братан, — бодает Петю плечом в плечо Твердохлебов. — Как оно?
Твердохлебов десять лет назад купил в тараканьей слободке выморочную квартиру за копейки, рассчитывал, что после сноса дадут ему другую, в новостройке, а потом застрял в Битцевском болоте на годы. — Пойдёт, — отвечает Петя. — О чём базар? — Бабка дезинсекцию заказала, — кивает Твердохлебов на Розу, — завтра приедут клопов травить. Говорит, доступ в квартиры обеспечить. — Молодёжь, — подходит к ним вперевалку Роза, — деньги сдаём на истребительную бригаду. — Мы уже в прошлом квартале сдавали, — смеётся Твердохлебов. — Куда вам? Прорва такая. — То за откачку воды было, — голос у Розы громкий, мощный. На уроках в Петиной школе она рвала на мелкие кусочки листки из специальной тетради — лежала такая у неё под рукой, чтобы успокаивать нервы небольшими безвредными для окружающих разрушениями материи. — Снести эти халабуды надо, — тянется Твердохлебов в карман за бумажником. — Тут ловить нечего, правда, Петь? Роза шумно дышит, колышется телом, пахнет жареной рыбой, высохшими духами «Красная Москва», старым шкафом. Две тысячные бумажки исчезают в кошельке на металлической застёжке-бабочке. Жильцы расходятся по квартирам, детская площадка с контуром заброшенной песочницы пустеет, хрущовки всасывают население слободки без следа и отрыжки.
У себя в квартире Петя включает на кухне свет. Из раковины прыскают тараканы — сидели там вокруг ситечка-фильтра в сливном отверстии, доедали размокшие остатки Петиного завтрака. Тараканы бегут в разные стороны по непредсказуемым траекториям. Петя бьёт одного ногой в носке, пол хрущовки отдаёт барабаном, дребезжит в шкафу тощая стопка тарелок, под ногой хрустит хитин и чавкают насекомые внутренности. Раздавил, в лепёшку. Жёлто-зелёные тараканьи кишки налипли на носок гнойным пятном. Только толку, здесь их тысячи, всех не передавишь.
Перед праздниками смены становятся длиннее. На мануфактуру завозят больше гнилой древесины и бочек с чёрной жижей, Петя и Николай Семёнович пашут в две жилы до вечера, а потом ещё половину вахты, не разгибаясь: взять доски, собрать в пакет по шестнадцать, нарезать пазы, высверлить отверстия под шпеньки, обстучать киянкой, промазать чёрной жижей. Фреза на десять гудит, как провода перед грозой. Только глухонемой Рома нарушает в авральные дни монотонное существование столярки, как обращённый в человека механический челнок: возит на электрокаре заготовки от их цеха к покрасочному, от покрасочного к складу, потом возвращается за новой партией, и шишковатая обросшая пегой щетиной голова с плоским затылком подпрыгивает внутри электрокара на стыках бетонных плит.
Удлинённая смена заканчивается, ПАЗик увозит девчонок из покрасочного на Сходню. Рейсовый автобус уже не ходит, на остановке пусто. Петя возле цеха ждёт Николая Семёновича: обещал подбросить, потому что как иначе домой добираться, не на такси же. Петя садится на перевёрнутое ведро у дверей столярки, закуривает, вытягивает гудящие после полуторной смены худые ноги, смотрит на фонарь, как кружатся в свете облаком мелкие осенние насекомые. Они от природы лишены сознания и поэтому не приносят человеку никакого осмысленного вреда.
— Эй, молодой, — в темноте у люка обжигного цеха раздаётся шёпот, шевелится плотная человеческая фигура. — Слышь, иди сюда. — Любаша, ты? — спрашивает Петя, выпуская дым. — Не ори. Иди, говорю. Петя бегло осматривает пустой фабричный двор, гасит подошвой окурок, следуя из одной тени к другой, переходит освещённое фонарём пространство. Любаша жмётся к стене, протягивает из тьмы руку. — Держи вот, спрячь, только не показывай никому. Она протягивает Пете продолговатый предмет знакомой формы, десять на двадцать, с выпуклой крышкой. — Ты что, из готового стащила? — Да из брака это, — шипит Любаша. — Рома не добил, а вохра не доглядела. Я нашла в корыте. — А тебе зачем? — Какое твоё дело? Для интереса. — Сама-то что не спрячешь? В прахе у себя в обжигном? — Ко мне уже заходил из вохры. Заметил, наверное. А ты у себя в столярке в деревяшки засунешь, никто и не узнает. А я потом заберу.
Петя вертит в руках шкатулку. Лаковая, гладкая на ощупь, чуть липкая под подушечками пальцев, сперва отчётливо прохладная, она быстро вбирает в себя тепло его рук и становится притягательно-приятной на ощупь.
— Петя! Сколько ждать-то тебя?
Это Николай Семёнович зовёт от проходной. Петя заталкивает шкатулку за пазуху ветровки, выходит из тени недостроенного корпуса. — Ты что там делал? — спрашивает Николай Семёнович. — К Любашке ходил? — Просто размяться, — Петя встряхивает на ходу острые колени, мол, устал, засиделся. Наклоняется вбок, в спине нежно хрустит застывшая перепонка. — Давай, пойдём, спортсмен.
По дороге в машине молчат, курят. Шкатулка под курткой сползла вбок, впилась углом в печень. Петя ёрзает на сиденьи, Николай Семёнович поглядывает искоса, из магнитолы хрипит Михаил Круг.
У поворота во двор Тараканьей слободки Николай Семёнович сбрасывает ход.
— Здесь тебя выброшу. Дальше сам, я тебе не такси.
Петя вылезает из продымленной «Октавии», идёт в нутро квартала. Из экономии в слободке не горит ни один фонарь. Петя останавливается под наполовину облетевшим ясенем возле мусорных баков, смотрит в просвет между домами, в яркий аргоновый прямоугольник: не ехал ли кто за ними? Рукой поглаживает через ветровку лаковую поверхность, шагает в густой темноте к своему подъезду, ещё раз оборачивается и входит внутрь.
Дома Петя затягивает шторы, достаёт из-за пазухи Любашин трофей. Брак на шкатулке видно сразу — лак на крышке поплыл, растёкся как старый лагерный партак, зато по бокам узор проработан тонко, с мастерством. На бесконечно глубоком чёрном фоне вывели рисунок, тоже чёрным, но не таким беспредельным, более земным, и сам узор по-людски понятный: колючие головки репейника, дубовые веточки с желудями, ромашки и колокольчики, между ними — плосконосые мордочки саранчи с глазками по бокам, головы тараканов и других жуков с тонкими усиками, с заострёнными полумесяцами мандибул у ротовых отверстий. Узор виден только вблизи, если поднести шкатулку к лицу и пристально вглядеться, а уже с полуметра он сливается в сплошную черноту, теряется на фоне бесконечной тьмы пигмента, добытого из обрубков животных костей. Изнутри шкатулка непроглядно чёрная, будто сгусток космоса обрамили по краям трухлыми лакированными досточками, и так хорошо, сладко смотреть в эту бесконечность, даже голова кружится немного. Так бы и нырнул туда, но это, наверное, с усталости после смены.
Утром Петю будит звонок в дверь.
Звонят настойчиво, как зуб сверлят, тянут Петю из заслуженного трудового сна. Он натягивает слабыми спросонья руками штаны и босой открывает. Там двое в белых костюмах химзащиты, в шлемах-колпаках с прозрачными окошками на уровне лиц. Один держит в руках распылительный ствол с наконечником-соплом.
— Истребительная бригада, — глухо доносится до Пети из-под белого колпака. — Травить пришли. Нужно, чтобы вы освободили помещение.
На кухонном столе чернеет шкатулка.
— Мне одеться нужно, — Петя захлопывает дверь. — Пять минут у вас, — орёт с той стороны истребитель.
Петя натягивает рубашку, шуршит в кухне пакетом из продуктового, со шкатулкой в руках оглядывает пространство своего малоформатного жилья: куда спрятать? Они же везде найдут, во все щели полезут. Со стороны входа виден кухонный стол в проёме двери — вдруг уже разглядели?
Истребители стучат в соседнюю, к Антиповым — звонок у стариков сломался, просили починить — долбят кулаками, как глухонемой Рома кувалдой. За отсутствием других соображений Петя пристраивает пакет со шкатулкой в оставшийся ещё от бабки холодильник «Зил», в контейнер для овощей, где темнеет увядший с лета корнеплод свеклы.
Пока истребительная бригада обрабатывает квартиры, чердак и подвал хрущовки, Петя проводит время во дворе. Прохаживается вдоль вросшего в землю бордюра, курит, хоронит окурки в песке покинутой детской площадки, поглядывает на проспект в просвете между пятиэтажками. Два с половиной часа тянутся, как похмелье. Потом истребители заканчивают работу и уезжают в белом микроавтобусе, а старики и Петя возвращаются в свои квартиры.
В помещениях выстужено, окна распахнуты, пахнет химикатами, человеческим потом. Петя вынимает из овощного ящика пакет, комкает шуршащий пластик, открывает шкатулку.
Внутри шкатулки сидит таракан.
Рыжий, чуть крупнее обычного, тёмный посередине спинки, почти жёлтый по краям. Таракан не убегает. Он опустился на задние лапки, приподнял насекомую голову и смотрит Пете в глаза, пошевеливая усиками, а когда Петя вытряхивает его из шкатулки на пол, тут же взбирается по ножке стола и, следуя непредсказуемой стремительной траекторией, щекотнув Петю лапками по запястью, снова забирается в шкатулку, и усаживается там, и опять смотрит.
Доски из новой партии гнилые насквозь.
— Семёныч, — жалуется Петя во время перекура, — ты глянь, трухлые же все. — А ты жижей их. Не жалей жижи, — отвечает Николай Семёнович. — Доска жижу любит. — Заладил, жижа, жижа. Дерева, что ли, в россии не осталось? Правительственный же заказ. Разворовали всё. — Может, и разворовали, — тянет Семёныч самокрутку без фильтра. Едкий смоляной дым саднит Пете глаза, — а может, и нет. — Да как нет-то? — А так, что не простая это доска. Я её сразу узнал. Лагерная. Со старых колымских бараков. Повезло, что вообще в махорку не осыпается. Такого сырья теперь мало. Редкость большая. Ты думал, они нас охраняют? Они её охраняют.
Николай Семёнович кивает в сторону склада и автоматчиков в чёрных комбезах.
— Что в ней такого?
Николай Семёнович щурится от дыма, тянет щетинистым ртом размокшую от рабочей слюны самокрутку, коптит угловатые пальцы с расплывшимися перстнями на фалангах.
— А такого в ней, что шкатулки эти — не чтобы цацки хранить. Если из этой доски забор собрать или стены, то наружу ничего не выйдет и внутрь ничего не войдёт. Держит периметр доска. Обеспечивает непроницаемый режим. Кто сидел — знает. Поэтому не мурчи и жижу клади погуще. Труха жижу любит. — Что войдёт-то? Что не выйдет — понятно, — усмехается Петя. — А не войдёт-то что? — Ничего не войдёт, — говорит Николай Семёнович. — Вообще ничего. Как на строгаче. Одно свидание в год, если кум не отменит. — И что в таких хранить? Николай Семёнович пожимает плечами. — А жижа откуда? — Про жижу не знаю, — Николай Семёнович швыряет окурок себе под ноги. — Может, эпоксидка экспериментальная.
Он поднимается с перевёрнутого ведра, хлопает себя по карманам рабочих штанов: ну всё, кончай курить, норму давать нужно. Глухонемой Рома подъезжает на электрокаре к косым воротам обжигного цеха, гудит лебёдка, лязгает цепь, в глубине Любаша запускает механизм, и ящик с жжёной костью выползает из подземелья на экономный свет осеннего дня.
В столовке Петя кивает Любаше: мол, а теперь что? Любаша в ответ хмурится, дёргает головой: типа, потом, не сейчас, люди же кругом.
Ну потом, так потом.
За ночь таракан в шкатулке немного подрос, потолстел, вытянулся в длину: Петя может разобрать невооружённым глазом щетинки на лапках, фасолинки глаз, а когда таракан припадает на яйцеклад, задирая мордочку, видно и насекомую пасть с нижней стороны головы. Петя насыпает на дно шкатулки оставшиеся после завтрака крошки, делит с тараканом свою человеческую пищу, но насекомое не ест, просто сидит посреди черноты, коленчатые усики ходят вверх-вниз, щекочут воздух, излучают неслышные колебания, будто это не таракан вовсе, а живой передатчик, нужно только настроиться на нужную волну. Петя смотрит, вслушивается, ловит поверхностью тела тараканьи вибрации, в темноте, за закрытыми шторами, в гнилой хрущовке в овраге возле Битцевского леса, в старческом пролежне на теле Москвы.
В смену на другой день Любаша не вышла — заметили, что нет её в столовке. Не появилась она и назавтра, и напослезавтра тоже, хотя болеть Любаша и не болела никогда. Печь в обжигном встала. Когда запасы жжёной кости подошли к концу, начальство поставило на обжиг глухонемого Рому — пока не найдут нового человека на замену — а на электрокар сел один из охраны. Невысокий, цепкий, ухватистый, он как только зашёл в столярку, начал шарить по сторонам глазами. Зыркнул туда, глянул сюда, пнул ногой кучу стружки на полу под верстаком, оглядел Петю снизу вверх, будто обыскал, обхлопал взглядом бока.
Вечером Петя принёс домой немного жижи — отцедил чёрной молофьи из бочки в плоскую жестяную фляжку. Фляжку было удобно прятать спереди под ремень: рамка в проходной звякнула, Петя расстегнул ветровку, поднял олимпийку, показал крупную бляху по типу армейской, только не со звездой, а с американским мотоциклом харлей дэвидсон. Дома вылил жижу в баклагу из-под воды «Святой источник». Жижа плескалась на дне, как незамерзающая зимняя лужа возле входа в метро в минус двадцать.
Таракан в шкатулке рос, перебирал усиками, шевелил мандибулами.
Петя таскал жижу домой день и другой, неделю и две, баклага полнилась, за ней другая, третья, и к декабрю он набрал тридцать литров. Шесть чёрных ёмкостей стояли в ряд под кухонным окном у батареи, переливались изнутри перламутровыми молоками.
Под Рождество Петя принёс из хозяйственного кисти и валики, кюветы и стремянку. Роза наблюдала за ним из окна своей кухни, через час позвонила в дверь: ремонт, что ли, затеял, Петь? Петя улыбнулся в ответ: я так, косметически, потолок побелить, то-сё. — Ты смотри, — строго, по-учительски ухнула в трубу подъезда Роза, — чтобы в урочное время исключительно, с девяти до девятнадцати, и по выходным прошу соблюдать тишину. — Вы и не почувствуете ничего, Роза Михайловна.
Первым делом Петя очистил полости квартиры. Вскрыл слои прежнего человеческого существования, слежавшиеся на полках шкафа, на самодельных антресолях в закутке между кухней и входной дверью, в кладовке в санузле, переделанной из пустоты вокруг стояка. Добытые причудливые предметы Петя сложил горкой посередине комнаты — хрустальный графин в форме Спасской башни, ртутный тонометр завода «Красногвардец» в чёрном эбонитовом футляре, будильник «Слава», пять жестянок из-под кофейного напитка «Ячменный» с фурнитурным хламом: обивочными гвоздиками, шайбами, водопроводными прокладками, разномерными болтиками, гайками, саморезами с раздроченными крестовыми шлицами. Туда же отправил поеденный ржавчиной молоток, пассатижи, пакет с выдернутыми из древних приборов шкурками шнуров, гипсовую маску неопознанного азиатского божества, древние бабкины бежевые туфли на низком толстом каблуке, и крепдешиновое платье. Неповоротливый и тяжёлый телевизор «Рубин» с выпуклой колбой чёрно-белого кинескопа едва не скинул Петю со стремянки, когда он тянул его с антресолей. Кроме «Рубина» Петя нашёл там пылесос «Вихрь» в следах побелки и два рулона обоев разного цвета. В последнюю очередь добавил в кучу на полу собственную незначительную утварь: скудную одежду и всё, что занимало место в утлом серванте на кухне — бурую от борщевого налёта кастрюлю с отбитым уголком эмали, соковыжималку для лимонов из пожелтевшего пластика, стопку тарелок, ножи-ложки и кружку для чая. Мебель, что смог, разобрал: доски уложил одну к другой, а что было не плоского, упихал в армированные мешки для строительного мусора и ночью в три приёма вынес к контейнерам в кирпичном закутке под ясенем у въезда во двор. Только «Рубин» и «Вихрь» нёс, как есть, в руках, и останавливался, когда слышал шум за соседскими дверями — не хотел, чтобы видели, и лишних вопросов не хотел.
Ночью проспект за пятиэтажками светился ярким аргоном, свет торчал вверх, словно это хребет крупного животного, а не коммунальное городское освещение, и оно вот-вот встанет и пойдёт.
Отдохнуть Петя прилёг только когда в квартире не осталось ничего, кроме дивана и холодильника — их бы он в одного не вытащил.
Избавившись от большинства вещей, Петя приступил к обработке поверхностей. Первым делом смыл с потолка посеревшую по углам побелку и содрал обои, поклеенные, чтобы выровнять врождённые дефекты стен, поверх газетных слоёв с фотографиями пожилых мужчин в меховых шапках на трибуне Мавзолея. Зубчатая стена серела, сливаясь с тёмными елями и воротниками правительственных пальто.
Когда Петя закончил обдирать и смывать, жилище обнажило свою пещерную бетонную суть — серый каменный куб с пломбами шпаклёвки здесь и там.
Окна Петя наперво залепил листами рекламной газеты — продам мотокультиватор, запой, выезд, куплю монеты-ордена. Книг в квартире нашлось немного, пятитомник Ганзелки и Зигмунда, «Одиссея капитана Блада», разрозненные томики серого собрания Достоевского, ветхое пятикнижие Гоголя, с десяток кирпичей Пикуля, «Вяжем вместе» в яркой мелованной обложке, тонкие миссионерские брошюры. Петя окунал их по одной в жижу, ждал, пока книги напитаются. Потом заложил, как кирпичами, входную дверь, книги встали хорошо, ровно. Поверх Петя примостил оставшиеся от разобранной мебели доски и ещё раз покрыл слоем жижи.
— Ничего не войдёт, — подмигнул туда, где ещё вчера был дверной глазок.
Он набирал чёрную молофью в малярную кювету и широкой шлицевой кистью промазывал углы, рассохшиеся швы бетонных блоков. Из швов поначалу тоненько дышало холодом, а когда лёг первый слой, в комнате стало теплее, улеглись сквозняки, рассохшееся дерево рам, само похожее на лагерные дощечки, уплотнилось и больше не пропускало внутрь промозглый сырой воздух городской низины.
Много жижи ушло на плинтуса, ещё больше — на пол. Жижа впитывалась, уходила в старое дерево, заполняла пустоты, трещины, поры. Петя брал жижу на валик, клал слой за слоем, пока поверхность не делалась влажной на ощупь.
На стены жижа ложилась охотно, высыхала тончайшей плёнкой, выводя в ноль пористую суть бетона, а чёрную плесень на пожелтевшей от времени плитке санузла убила влёт, с первого прохода, как не было её.
Когда Петя уставал от работы, он пил чёрную молофью — сперва набирал в сложенную лодочкой ладонь, а после уже и просто так, из кюветы, куда макал шлиц и валик. На вкус жижа оказалась, как молочно-ягодный кисель в столовой, только без ванилина, с естественной тонкой сладостью и крахмалистым приятным обволакиванием в горле. Она питала его и придавала сил, будто чёрным светом наполняла изнутри. В первый раз было непривычно — вспоминал жжёную кость в Любашином подвале — но отпил немного и примирился.
Наконец, закончил. Который был час и какой день, Петя уже не знал. Все поверхности и их стыки стали ровного тёмно-серого цвета. В жилище не осталось ни одной необработанной щели, ведущей наружу. Петя разделся, лёг на диван, пристроил на тощей голой груди изделие с тараканом внутри. Было немного страшно, как в детстве, когда брали кровь, но и хорошо, мирно.
— Готов, — сказал вслух столяр шестого разряда Петя Верховенский, улыбнулся непривычному эху и открыл шкатулку. Из лаковой черноты поднялись сперва усики, потом показались глаза-фасолинки, а за ними — щетинистые лапки.