Душа лейтенанта Позднякова
После дежурства лейтенант Поздняков каждый раз спал, как мёртвый.
Возвращался домой, стягивал невзрачную штатскую одежду, доставал из морозилки бутылку водки, пачку телячьих пельменей, варил пельмени в стальной кастрюле, хлопал рюмку, ел, хлопал вторую, гремел посудой в раковине, курил голый у окна и отправлялся спать — как в чёрный космос уходил.
Дежурил лейтенант сутки через двое, и спал тоже по суточной норме — все двадцать четыре, иногда меньше, иногда и больше.
На другой день просыпался, выныривал с опухшим лицом из пустоты сна, сидел на краю кровати, мотал набрякшим лбом, мычал нутром: уууу, — говорил, — уууу, — и от вибраций внутри грудной клетки возвращался в себя, настраивался, как старый телевизор, на волну жизни.
К обеду отпускало: свежел, раздуплялся. А там вечер, а утром снова на дежурство.
Раньше, когда ещё жил семейной жизнью, по вечерам возился с Яшенькой, сыночком. Пять лет назад Яшенька исчез, как исчезают иногда люди, чаще старики и дети. Пропал, потерялся: может, увели, а может, сам не захотел больше здесь быть — тела так и не нашли. Жена Позднякова, мама Яшеньки, ушла уже три года как — не вынесла опустевшей жизни. С тех пор лейтенант был один.
От Яшеньки у лейтенанта дома осталась модель Чёрного Кремля из пятнадцати тысяч деталей в глянцевой коробке — для самостоятельной сборки. Они с Яшенькой только стены успели возвести и половину башен, по часовой стрелке, от Спасской до Троицкой. Ещё оборудовали кладбище. К кладбищу прилагались вставные могилки, каждая в виде крошечного пустого ящичка — когда лейтенант с Яшенькой установили их в специальные пазы перед стеной и в саму стену, могилки зачернели на уходящем в аспидный блестящем фоне бархатно-угольными квадратами, окошками в антимир. Для могилки Неизвестного солдата в форме вытянутого прямоугольного ящичка предусматривался отдельный паз в Александровском саду, между угловой и средней Арсенальными башнями, у звездочки Вечного огня размером с сушёный плод бадьяна.
Яшенька спрашивал: а это что? — Могилки, — отвечал лейтенант. — Домики такие, для покойников. — А где они, эти покойники? В коробке нет их. — Это же модель, — усмехался лейтенант, — она на то и модель, чтобы только давать представление об устройстве, без натуральных подробностей. — Странно это, — говорил Яшенька. — Домики есть, а покойников нет.
Однажды Поздняков вернулся после дежурства, и пока не лёг, Яшенька подошёл к нему и сказал радостно: а могилки не пустые теперь. Хочешь, покажу? Лейтенант пожал шеей: ну, пойдём.
Все могилки в стене Яшенька закрыл миниатюрными крышечками, как полагалось по инструкции, а вдоль стены установил памятники с плитами. На каждой в лупу можно было разобрать имя — Сталин, Гагарин, Ульянова, Брежнев, Жуков — с годами жизни. На могиле Неизвестного солдата лежала надгробная плита с каской, знаменем и лавровой ветвью. И отовсюду, из-под каждой крышечки, из-под каждой крошечной могильной плиты шёл тихий шелестящий звук, перемежающийся скрипом и щелчками, а если аккуратно приложить ухо к стене, то звук этот становился похож на таинственный и нездешний шёпот, человеческому разуму непонятный. Там внутри теперь кто-то обитал.
И разом сошла с лейтенанта Позднякова служебная усталость, когда плита на могилке Неизвестного солдата отскочила в сторону, из пластикового подземелья выпросталась остистая буро-зелёная лапа, а за ней вылез здоровый жирный кузнечик, каких ловят для рыболовной приманки, с глазками по бокам туполобой головы.
Кузнечик тут же распрямил свои длинные ноги, прыгнул высоко, влетел с размаху в окно, отскочил в нокауте на пол, и пока его насекомый мозг перезагружался, лежал на спинке, шевелил растерянно хищными усами.
Лейтенант решал, как его половчее прибить, а Яшенька уже схватил кузнечика, затолкал обратно в могилку и крышку над ним защёлкнул.
— А в других кто? — кивнул лейтенант на стену. — Здесь муравей, — показал Яшенька, — здесь таракан, тут короед, жук-солдатик, клоп лесной, летучий муравей, жёлтая гусеница, зелёная, гусеница-палочка, белый червячок, паук из ванной, а здесь комар с длинными лапками, забыл, как называется. — Карамора. — Карамора! Только ему пришлось лапки сломать, он так не влезал.
Весь вечер насекомые царапались и скрежетали в своих могилках в игрушечном некрополе Чёрного Кремля.
Они так и лежали там с тех пор, высохшие и мёртвые жучки и червячки, и даже неизвестный солдат-кузнечик: у лейтенанта духу не было вскрыть надгробия и вычистить оттуда мелкий хитиновый прах.
Свои суточные дежурства лейтенант любил за бездумную лёгкость.
Каждые третьи сутки он приезжал автобусом на окраину Москвы, выходил через одну остановку после поста ГАИ, у выезда из Ясенево на МКАД, и шёл двухрядной дорогой в сторону Бутово, к первому КПП. Там прислонял лицо к панели биоридера и робот считывал пейзаж его глазного дна. Затем внутри массивной рамки гудело, щёлкало, с глухим ударом выходил из пазов стальной стержень — такой мог бы и хребет человеку перебить — и блестящая хромовая вертушка, приятно жужжа, проворачивалась на хорошо смазанных подшипниках.
Каждый раз этот глухой удар металического стержня приятно резонировал в грудной клетке лейтенанта Позднякова — он будто облегчался внутренне, всю жизнь свою оставлял снаружи, за периметром.
Даже покашливал при этом каждый раз.
Он проходил через вертушку и шагал по территории режимного объекта к бункеру в лесу, спрятанному за герметичной бронедверью. Там внутри лейтенанта встречал сменявшийся офицер, деловито рапортовал и уходил восвояси, а Поздняков заступал на вахту.
Объективами десятков камер, спрятанных в ветвях деревьев, в заросших мхом камнях, в брюшках тихо жужжащих дронов он следил за вверенным ему северо-западным сектором.
Если бы посторонний нарушил периметр, совершил прорыв, проскочил мимо знаков «Стой! Охрана стреляет на поражение!» и просочился за высокий забор с витой колючкой, Поздняков подал бы сигнал, и тот час же в сектор бы прилетела группа реагирования на быстрых машинах без номеров, зарычали внедорожные мотоциклы, а над деревьями поднялись боевые жуки дронов со смертельным зарядом в подбрюшье. Нарушителя зафиксировали бы и уничтожили, согласно протоколу.
Каждый раз во время дежурства лейтенант Поздняков становился частью системы безопасности, её глазами, ушами, нервами невидимых щупалец. Там, в бункере перед экранами, он не задумывался о порядке своих действий, просто совершал их: сначала одно, потом другое, затем третье — как по вложенной в голову перфокарте.
Этот октябрьский день выдался по-своему тёплым, даже солнце нет-нет и прорывалось между тучами, но внизу у земли воздух уже остыл, смёрзся комом бурой листвы в лесной луже.
Лейтенант Поздняков прибыл с утра к лесному КПП, приблизил привычным поклоном лицо к биоридеру, однако невидимый металлический штифт внутри механизма не ударил в невидимый паз. Вообще ничего не произошло. Поздняков постучал в рамку ворот — хотел объявиться по уставу — и тоже без ответа. Лесной КПП молчал. Лейтенант толкнул хромовую вертушку, и она поддалась легко и беззвучно. Поздняков прижал левым локтем кобуру под курткой, почувствовал непроницаемую тяжесть оружия, нажал условным сигналом — два длинных, один короткий, один длинный — кнопку на рации. Эфир только фыркнул статическим электричеством, словно отмахнулся: не до тебя, ступай.
— Наверное, напряжение упало, — подумал Поздняков. — И генератор накрылся.
Он решил: доберётся до бункера и оттуда уже станет действовать по обстоятельствам.
И вошёл на территорию.
До этого дня Поздняков самого леса за КПП как будто не замечал. Просто шагал по ровно закатанной в серый асфальт тропинке к непосредственному месту несения службы, неосознанно воспринимая глазами и ушами колебания волн в окружающем пространстве. А сейчас, осматриваясь по сторонам, увидел коренастый дуб на небольшой полянке, рощицу призрачных берёз в отдалении слева, тёмные линии канав вдоль нежных изгибов усыпанной листьями поверхности Земли, и сбоку от тропинки, под безымянным серым деревом — чёрную тушу. Присмотрелся: мёртвая собака, длиннолапая, крупная, с овчарку. Лейтенант сошёл с асфальта и приблизился, раздвигая листья ботинками. Собака лежала здесь давно — как он только её не замечал? — глаз уже не осталось, их или жуки съели, или выклевали вороны, плоть вокруг пасти задралась, синий язык торчал между зубами, живот раздуло трупными газами, а в дыре от девятимиллиметровой пули посреди лба копошились личинки.
В памяти шевельнулось полустёртое воспоминание, само похожее на червя, на жирную личинку майского жука, на подземную медведку: вот эта собака на экране, только ещё живая, бежит, мечется по лесу, оборачивается на жужжащий сверху дрон, лапы скользят на мокрых листьях. Вот сам лейтенант — двигает джойстики на пульте, ведёт дрон, закладывает виражи между деревьев, ищет удобный ракурс. Собака выбивается из сил, садится, поджав хвост, смотрит в небо, свешивает из пасти живой алый язык — и лейтенант нажимает на правом джойстике красную гашетку. Выстрел, пуля бьёт точно между глаз, собака коротко взвизгивает, подлетает от удара в воздух и падает на землю, вытягивая в агонии лапы.
Он совершенно забыл про это происшествие, а теперь воспоминание открылось, как бонусный уровень в компьютерной игре. Поползли из желудка в глотку остатки завтрака. Лейтенант отвернулся, глубоко вдохнул лесной воздух, продолжил, озадаченный, движение дальше, в сторону бункера.
— Как она вообще за периметр попала? Там же забор. Может, местные? Перекинули с той стороны? Знают же, что на территории спецрежим. Или поэтому как раз? Избавиться хотели?
Лейтенант тряс на ходу головой, загонял видение подлетающей в воздух собаки обратно в могилу памяти.
Добравшись до бункера, Поздняков взялся за колесо на бронедвери, крутанул было привычно влево, но запорный механизм лишь коротко тренькнул металлом и упёрся в невидимый ограничитель: дверь, уже кем-то открытая, без усилия отлегла от резиновой герметизирующей прокладки и сама выдвинулась на Позднякова. Лейтенант снова потрогал левым локтем пистолет на боку, вошёл в тамбур и по ступенькам спустился вниз.
Сменного офицера в бункере не оказалось. Мониторы работали исправно, тревожные лампочки не мигали, дверь в гальюн заперта снаружи — как будто офицер, в нарушение всех уставных правил, ушёл наверх покурить, а потом заблудился в лесу. Поздняков открыл журнал, где по часам фиксировали обстановку: за минувшие сутки на желтоватых рыхлых страницах напротив отметок времени везде стояла одна и та же запись: «без происшествий», и рядом знакомая подпись лейтенанта Твердохлебова. Только клетка напротив последнего часа выглядела необычно: продавленная на бумаге чёрточка без следа чернил, будто Твердохлебов хотел что-то записать, но в ручке закончился стержень. Самой ручки — в прозрачном корпусе с голубым колпачком — на столе рядом с журналом тоже не оказалось.
— Что же он, за ручкой пошёл? — спросил вслух Поздняков. — Да ну, не может быть такого.
Лейтенант закрыл дверь в бункер изнутри и сел перед мониторами.
Он ждал, когда наступит знакомый эффект, и он снова ощутит себя частью системы, ухом, глазом, щупальцем, муравьём в муравейнике, винтиком в механизме, но не выходило: он то сидел неудобно, то спина затекала, то мурашки бегали по икрам, то хотелось ссать, то бурчало в кишках. Тело как взбунтовалось, не давало раствориться в несении службы.
Хорошо хоть рация молчала.
Потом на панели замигал датчик движения.
Поздняков пощёлкал кнопками: камера номер 2, камера номер 13, камера номер 15 — и замер, глядя в экран. Там, по опавшей октябрьской листве, по холодной земле, по режимному сектору шёл совершенно голый офицер охраны лейтенант Твердохлебов. Поздняков навёл зум, убедиться, что не ошибся, разобрал особую примету — растёкшуюся татуировку «КДВО» на предплечье лейтенанта — и снова взял общий план. Твердохлебов пинал босыми ногами листья, поднимал их в воздух, ловил руками, иногда коротко подпрыгивал, а потом опустился на четвереньки и пополз. Под заросшим тёмными волосами анусом свисал небольшого размера член с морщинистой сероватой мошонкой. Лейтенант Поздняков смотрел на эту мошонку через монитор камеры, потом через прицел дрона — нажми он гашетку, и пуля девятого калибра превратит промежность лейтенанта Твердохлебова в несовместимую с жизнью рану, но при этой мысли Позднякова снова непривычно затошнило. Тем временем Твердохлебов добрался до КПП и ловко полез через вертушку, даром что та была открыта. Ухватился за выступающий козырёк крыши, подтянулся, спрыгнул с внешней стороны и побежал в сторону города, вдоль асфальтовой дороги, мимо знака «Стой! Охрана стреляет на поражение!». Он бежал, растопырив локти в стороны, слегка согнув колени и ссутулившись, как шимпанзе в московском зоопарке. Иногда голый лейтенант Твердохлебов поднимал руки к небу, задирал туда же лицо и открывал рот, вероятно, кричал что-то, но что именно — камеры наблюдения не фиксировали.
— Ветка, ветка, — сказал лейтенант Поздняков в рацию, — это кора пять, кора пять, как слышно, приём.
Но ветка молчала, даже статическое электричество внутри рации больше не шипело.
А потом лейтенант увидел, как из туманного октябрьского воздуха вышли две девочки.
Одна была обычная — подросток и подросток — ничего особенного, а другая странная, чужая, как будто иностранная. Сразу же видно, издалека, когда перед тобой иностранец, ни с чем такое не спутаешь.
Взявшись за руки, девочки шли по асфальтовой тропинке по направлению к бункеру.
Хотя бы техника не подводила: работали камеры, висел над деревьями дрон, гашетка на джойстике выпукло подпирала палец.
Девочки дошли до мёртвой собаки, остановились. Присели обе на корточки, склонили головы. Та, что выглядела обычно, подняла с земли прутик, потыкала в распухшую тушу, в пустые глазницы, в оскаленную пасть, поковыряла рану в черепе. Другая, чужачка, начала что-то петь — Поздняков видел на экране, как она шевелит губами и раскачивается корпусом из стороны в сторону, по-прежнему сидя на корточках — и скоро над ними возникло лёгкое природное движение, как будто ветер или крошечный смерч поднял бурые и жёлтые листья, водную взвесь с поверхности луж, пустые хитиновых оболочки личинок. Весь этот мусор муаровым облачком закружился над мёртвой собакой, а потом одной быстрой затяжкой всосался в труп.
Девочки поднялись на ноги, отряхнули лесную пыль, отступили от собаки на десять детских шагов, встали лицом к ней, а спиной — к камере наблюдения. Потом обычная девочка наклонилась вперёд, похлопала себя по коленям — и собака поднялась из канавы, отряхнула листву, разбрызгала в стороны трупную слизь, чёрную грязь, блестящую жижу, что была теперь у неё вместо крови, и, шатаясь из стороны в сторону, разминая окоченевшие, лапы, сперва пошла, а потом запрыгала к девочкам, виляя телом, припадая на передние лапы, прижимая к земле распухшее мёртвое брюхо, размахивая облезлым мёртвым хвостом.
Лейтенант Поздняков кинулся к двери — запереть замки и задвинуть засовы — по установленному, но ни разу в реальных условиях не использованному протоколу безопасности. Стержни закалённой стали входили в пазы, щёлкал запорный механизм, а в груди лейтенанта, в солнечном сплетении и внизу живота росла холодная пустота, будто кто-то замешал в одном глотке неизбывный ужас, подземный голод и вечное одиночество — и так ему стало тоскливо от этой смеси, что впервые за всю свою взрослую жизнь, а может, и за более продолжительный период, он заплакал, без слёз, сухо содрогаясь внутри груди.
— Ууууу, — вышел из него низкий вой, будто всё это было сном и лейтенант только что проснулся. — Уууу.
Никого не было вокруг него. Даже в рации никого не было, только две девочки с мёртвой собакой шли в сторону бункера.
Лейтенант вытянул из кобуры пистолет — оружие приняло часть его человеческого тепла, будто ожило.
— Живым не дамся, — подумал Поздняков.
Он снова увидел в памяти, как собака подлетает в воздух, подкинутая пулей девятого калибра, как падает, мёртвая, в листву, и снова накатила на него волна холода. Захотелось плакать, захотелось домой, в кровать, под одеяло, захотелось проснуться, но вокруг был только бункер в четыре стены, дверь в гальюн, панель экранов — и девочки на экранах подходили всё ближе. Вот и камеры уже среагировали на движение, навелись, держали фокус.
Позади и вокруг девочек дремал поздним октябрьским сном прозрачный осенний лес с серыми шматочками неба за голыми ветвями, а на земле, там, где они шли, по сторонам дорожки и в неглубоких канавах становился нежный ледок, похожий на кружево, на вырезанные из бумаги узоры, бесполезные, бессмысленные, мимолётные, ничего не значащие, тающие под плевком, исчезающие в струе мочи.
Скоро девочки подошли вплотную к бронедвери и Поздняков услышал, как медленно, со скрипом, потянулись из толщи серого бетона металлические штифты, как лопнули петли и замки и как искорёженная дверь легла в опавшие листья.
Первой в помещение по лестнице спустилась мёртвая собака. Девочки шли за ней.
Лейтенант уже сидел на полу у дальней стены, возле дверь в гальюн, сучил ногами, пускал слюни по стволу пистолета, а палец скользил по спусковому крючку.
Собака подошла, виляя обглоданным падальщиками хвостом, стояла, смотрела не него выклеванными глазами, и трупный гной капал из пасти на противоскользящее покрытие бетонного пола.
— Здравствуйте, — сказала обычная девочка. — Меня Катя зовут. А это Окс. Вы не убивайте себя, пожалуйста. Вы если в голову себе сейчас выстрелите, то не сможете нам помочь. А нам очень нужно.
Лейтенант Поздняков вытянул ствол изо рта и перевёл его на девочку, но собака с дырой в голове зарычала, заклокотала, забулькала изнутри, оскалила пасть ещё больше, а вторая девочка вышла из-за спины первой и повернула к лейтенанту лицо. Глаза у неё были закрыты, и вблизи она выглядела уже не как иностранка, а как покойница в гробу — красивая, жуткая, потусторонняя — и Поздняков осознал нутром, что если она сейчас откроет глаза, то смертью дело для него не закончится. Холод в животе опустился к яйцам, потёк дальше, в ноги, и вместо того, чтобы нажать на спусковой крючок, лейтенант снова заплакал, но пистолет всё же опустил.
— Поможете нам? — спросила девочка. — В хранилище пойдёте с нами? — В какое хранилище? — Прошептал Поздняков. — Ой, а вы не знаете? Я тебе говорила, Окс, они здесь не знают ничего. Пойдёмте скорее, дяденька охранник, мы вам такое покажем! Вы с ума сойдёте!
Лейтенант Поздняков ещё дрожал в коленях и слюна ещё текла по подбородку на неприметную штатскую одежду, а они уже шли по тропинке вглубь режимной территории, к главному корпусу, похожему издалека на раскрытый телефонный справочник. Лейтенант поначалу ждал, что вот сейчас, сейчас подоспеет дрон, выйдут из-за дуба автоматчики, прилетит из леса пуля невидимого снайпера — но не происходило ничего. Не было в лесу никакой глубоко эшелонированной обороны и никакой защиты не наблюдалось в окружающем пространстве. Они с девочками и мёртвой собакой как будто не были никому нужны.
От ходьбы холод внутри отпустил и лейтенантом овладело безразличие, только в кровать хотелось по-прежнему, теперь уже не спрятаться, а просто поспать, сутки, как обычно. Когда впереди затемнели постройки, они взяли вбок, обошли главный корпус и оказались перед открытыми настежь воротами для грузового транспорта.
Вниз и внутрь от ворот уходил чёрный коридор с высокими стенами, одетыми в колючую бетонную шубу, как в камере предварительного заключения в районном ОВД — чтобы задержанные граждане не опирались спиной, а только сидели, наклонившись вперёд, или лежали на ссаном полу, если пьяные. Пошли в темноту, мимо пожарных гидрантов, мимо щитов с треугольными вёдрами. Мёртвая собака светилась голубовато-белым фосфоресцирующим светом, слабо обозначая путь на шаг вперёд и по сторонам. — А где… все? Люди где? — Спросил Поздняков. — Спят, — сказала обычная девочка. — Мы с Окс усыпили. И караульного в лесу усыпили. Поэтому душу у вас не извлекли на контроле. — Душу? — Ну да. Ой, вы же не видели. Идёмте дальше, мы покажем.
Коридор всё спускался и спускался вниз, к центру Земли, и скоро вместо гидрантов по сторонам потянулись одинаковые двери с номерами на слабо бликовавших в призрачном мёртвом свете табличках. Возле одной из дверей, положив голову на столешницу из дсп, спал дневальный, парень с погонами сержанта и повязкой «дежурный» на правом плече. Он повернул лицо к проходу и улыбался во сне, ему снилась давняя довоенная ещё жизнь: летний вечер в Серебряном бору, запах марихуаны над Никольской после финала Франция-Хорватия, тёплый рот проститутки в темноте салона рено мегана.
Девочка толкнула одну из дверей и они оказались в помещении, напоминавшем оружейную комнату, только вместо шкафов с автоматами по стенам висели экраны размером с забрало полицейского шлема. Некоторые экраны глухо темнели, а за другими в нарушение всех законов физики парили в пространстве и светились небольшие, с кулак размером, куски творожистой белой массы. Свет их был ярче, чем тот, что исходил от собаки, но всё равно не слишком сильный, не электрический, а живой. Под каждым экраном на табличке значилась фамилия.
— Это что здесь? — спросил Поздняков. — Каптёрка. Вы, дяденька, когда на работу приходите, они из вас душу вынимают и сюда сдают, чтобы вы у себя в бункере без души сидели. Она вам на службе всё равно мешает только. Когда домой возвращаетесь, её вам на проходной обратно в тело вставляют. А вообще у них тут душехранилище в здании, вроде овощебазы. Есть консервированные, сушёные, свежие — много разных. За ними грузовик из Кремля приезжает раз в неделю.
Лейтенант подошёл к стене, прочёл несколько фамилий под экранами, нашёл одну или две знакомых, как у сослуживцев, только без инициалов. Слова девочки ложились в его сознание, как кирпичи в кладку, без щели сомнений. Именно так человеческие души и должны выглядеть — как светящиеся куски творога, парящие в пустоте. Он будто всегда это знал.
— Их здесь много, потому что месторождение недалеко, — сказала девочка. — Мы покажем. Вы только от стены на середину комнаты отойдите.
Лейтенат отошёл. Девочки встали по углам, образовав с Позднякомым прямую линию, потом сели на пол лицами к лейтенанту, обычная закрыла глаза, а другая, наоборот открыла. Лейтенанту тут же стало тепло и тяжело во всём теле, как будто он снова маленький, зима и скоро в школу, он проснулся случайно за минуту до будильника, и больше всего на свете хочет нырнуть в это мелкое время, как в ванну с водой, хотя бы ненадолго — и вот он ныряет, и минута становится огромной изнутри, уже не ванна, не бассейн, даже не река, а океан, и так ему там хорошо, свободно и спокойно, он может плыть, куда захочет, потом его подхватывает подводное течение, мягко, но несомненно влечёт за собой, и выносит на поляну в Бутовском лесу, неподалёку от охраняемой территории.
Это обычная подмосковная поляна. Поздний дождливый вечер. В северной стороне за голыми деревьями тлеют огни Москвы. На поляну въезжают две старомодные легковушки и три таких же старомодных фургона с надписью «Хлеб», в жёлтых фарах машин блестит мокрая глина — почва здесь дрянная, красноватая, глинистая. Из легковушек выходят службисты в кожаных плащах, идут к фургонам, открывают двери и оттуда наружу высыпают люди — живые, мягкие и испуганные. Слышны окрики, матерок, людей ведут по глине в барак возле леса, в бараке службисты достают документы, смотрят на фото, сличают с лицами людей, и объявляют каждому приговор — высшая мера через расстрел. И сразу — как будто уже не люди перед ними, а наживо с кусками десны вырванные зубы в грязной эмалированной кювете со сколом эмали. Барак пахнет деревянными стенами, соломой на полу, масляной ветошью в углу, сапогами яловыми и хромовыми, водкой из чекушки, луковицей на закуску, гнилыми желудками службистов, гнилыми зубами службистов, потом службистов, пердежом службистов, немытыми хуями службистов, сальными волосами службистов под сраными фуражками с синим околышем — последним запахом русской жизни, русским бардо. Лейтенант Поздняков не знает слова «бардо», но оно возникает в его сознании, как табличка под картиной в музее. Потом службисты выводят отупевших от ужаса людей наружу, под мелкий холодный дождь, на свежую глину вдоль рва, ноги скользят в глине, люди оступаются, машут руками, хватают друг друга за плечи, кто-то припадает на одно колено, службисты поднимают револьверы, стреляют, и когда трупы валятся в ров, в воздух над поляной поднимаются сгустки белой светящейся субстанции — у одних из дырки, пробитой в черепе револьверной пулей, у других из лёгких вместе с последним выдохом, у третьих через рот вместе с выблеванной в смертном ужасе желчью.
Белые творожистые сгустки поднимаются над полем и над голым Бутовским лесом, время ускоряется, фургоны с надписью «Хлеб» сливаются в светящийся жёлтым светом поток, выстрелы, вскрики, матерок вохры сливаются в звонкое ввинчивающееся в уши жужжание, а потом всё заканчивается. Летят на закат пустые годы, а белые творожистые сгустки всё висят и висят над лесом, никому не видимые, пока не приходят за ними странные существа, вроде люди, а вроде и нет, с насекомыми конечностями, будто перебитыми и сросшимися коленками назад — они собирают творожистые сгустки и утягивают за собой, замыкают в подземные хранилища под высоким зданием, похожим издалека на телефонный справочник.
Лейтенант Поздняков проснулся.
— Видели души? — Спросила девочка. — Все здесь. Кроме тех, что уже съели.
Они вышли из каптёрки в терявшийся в темноте и от этого казавшийся бесконечным коридор.
— Вы нам поможете, дяденька? Нам душу Окс нужно найти. Они душу у неё забрали. Может, она здесь где-то. Мы поищем, а вы покараульте пока, хорошо?
Как только она это сказала, мёртвая собака ощерилась в мрак коридора, светящаяся шерсть на загривке поднялась дыбом, а обглоданный хвост вытянулся.
— А вот и они, — сказала девочка. — Кто? — спросил Поздняков. — Их обычными глазами не увидеть. Вы Окс за руку возьмите — и увидите.
Поздняков взял странную девочку за руку — холодную и гладкую — и как будто ток пробежал по его организму, а там, куда смотрела собака, он увидел существо, похожее и непохожее одновременно на человека. Существо щёлкало челюстями, скрежетало изнутри, будто говорило на непонятном языке, и ещё Поздняков разобрал в темноте, что ноги у существа были не обычные человеческие, а как у гигантского насекомого, с перевёрнутыми назад коленями, с торчащими из голеней остистыми отростками.
— Кто это? — Я не знаю, как они называются. Их здесь много. Души заготавливают.
Поздняков отпустил руку девочки, и перестал видеть существо — но собака по-прежнему скалила мёртвые зубы, тревожно вытянувшись от носа до хвоста.
— А может, здесь сынок мой тоже где-то, а? — вдруг спросил Поздняков. — Яшенька. Яша. Мы ведь давно с ним не виделись, Вы как думаете, может он здесь быть? — Может, конечно, — сказала обычная девочка. — Вам нужно его душой поискать. Не глазами посмотреть, а душой. Умеете? Если зажмуриться — лучше получается. А ещё лучше — если и уши тоже закрыть. Вы на Окс посмотрите, она как раз сейчас свою душу ищет.
Лейтенант Поздняков обернулся: мёртвая девочка висела в сантиметре над землёй, не касаясь поверхности, безмятежно и грозно, закрыв глаза. Тогда он тоже зажмурился и зажал ладонями уши, погрузился в шум внутри своей головы, и стоял так, стоял, стоял, терял ощущение границ собственного тела, а потом начал слышать. Тысячи и десятки тысяч душ, а может, и миллионы — не то что точное число, даже порядок было сложно назвать — и все говорили с ним, сразу, одновременно, но также и по одному. Эффект был необычный, противоречащий всему, что лейтенант Поздняков знал о природе распространения звуковых волн в пространстве. Были здесь совсем древние души, уже почти ушедшие в посмертие — они повторяли одно слово, иногда два, каждый свои: кто-то говорил «Каретный», кто-то произносил «Ошибочка вышла». Были и помоложе: одна женщина просила за бидоном поглядеть, с молоком бидон, она только отойдёт ненадолго. Один мужик бормотал про золото в стене, другой про товарища Сталина, а чаще всего Поздняков слышал, как жалуются души на холод. Так и говорили: холодно, холодно, холодно, холодно, холодно и ещё и темно.
Лейтенант Поздняков ощупывал душевно бесконечное пространство хранилища, будто плыл внутри себя, плавно и быстро, быстрее, чем на автомобиле ехал, и спустя неопределённое время разобрал в бормотании душ знакомый детский голос, как во сне или в памяти — и двинулся, к нему мимо всех других голосов, а они вставали у него на пути, каждый со своим словом.
— Холодно мне здесь, — хныкал Яша, — холодно и темно. Дяденька, милый, забери меня отсюда. — Яшенька, Яшенька, — зашептал в своём трансе лейтенант Поздняков, — это же я, папа твой, папа, где ты, покажись.
Но Яшенька не показывался, только излучал слабую волновую вибрацию, какая есть у каждой души — её не замечаешь, пока человек живой, она просто есть и всё, а потом жизнь прекращается и будто кусок вынимают из пространства. Так было и у лейтенанта Позднякова все эти годы — и теперь этот кусок ему вернули, словно потерявшийся квадратик пазла или недостающий элемент модели, пластмассовый кирпичик из стены Чёрного Кремля.
Очнулся он оттого, что обычная девочка трогала его за лицо.
— Я здесь останусь, — твёрдо сказал Поздняков. — Вы там ищите, что вам надо, а я с места не сойду. Порву всех на тряпки. И Яшеньку заберу с собой.
Вдали уже застрекотали, застучали насекомые ноги — стая человекообразной саранчи, разбуженная несанкционированным контактом с пленными душами, неслась по коридорам и лестницам к месту происшествия. Было их много, как в каждом казённом здании, начиная с Кремля и заканчивая последним гнилым ОВД в Забайкальской глуши. Они посвистывали и скрежетали, переговаривались неслышными обычному человеку голосами, но у лейтенанта Позднякова уже открылся душевный слух, и он едва не глох от их топота и клёкота.
— Уже убивать нас идут, — сказала обычная девочка.
Лейтенант Поздняков достал табельное оружие.
— Вы им в головы цельтесь. Как в кино про зомби. Собаку вам оставим, она поможет.
С этими словами девочки взялись за руки, впустив в круг своих рук лейтенанта и мёртвую собаку, и те потянулись душевно друг к другу, словно их сшивали невидимыми нитями, штопали непреодолимый сущностный разрыв между ними, стегали короткими стежками бытие, соединяли прочно, так, что не разорвать. Больно лейтенанту не было, только стало смертельно тоскливо, эта тоска пробила гвоздём сердце, проросла грибницей сквозь мозг и наполнила всё его существо холодной тёмной водой, от пяток до макушки. Вместе с тоской пришла собачья злоба, голодная упёртая ярость, безразмерная жажда убивать тварей с насекомыми ногами, рвать и убивать, рвать и убивать, а потом и самому погибнуть, потому что умрёшь — и тоска тоже пройдёт. Они были теперь едины, лейтенант службы безопасности Поздняков и полуразложившаяся бездомная собака, сшитые и сбитые вместе, как пилоты боевого звена истребительной авиации. И они вместе теперь вслушивались в скрежет гигантских насекомых ног, и ни страха, ни сомнения в них не было, как будто лейтенант Поздняков всю жизнь к этому готовился — крошить тварей от всей своей тёплой слабо светящейся творожистой души — а собака и так всегда была к этому готова.
— Когда умрёте совсем, — сказала на прощание девочка, — в посмертии уже ничего страшного не будет. Вы поймёте. Полегче станет — значит, отмучались. Прощайте.
Лейтенант только кивнул в ответ.
Девочки пошли вдоль дверей, одна — ногами по бетонному полу, другая — паря в сантиметре от поверхности, вслушиваясь и всматриваясь душевно в мрак хранилища, отыскивая среди миллионов душ похищенную душу Окс. Позади начался бой, выла подыхающая саранча, рычала мёртвая собака, хрустел невидимый хитин, выл своим яростным нутром лейтенант Поздняков, и эти звуки продолжались, пока гигантский кузнечик не насадил лейтенанта с размаху на зазубренную остистую лапу.
Потом всё стихло.
Девочки вышли из здания через главные двери — прошли мимо спящей охраны, мимо уснувших за рулями чёрных лимузинов водителей, и направились к лесному КПП, прочь от душехранилища.
— Может, они её сожрали уже? — спросила Катенька. — Ищем-ищем. А нигде нет.
Окс опустилась на землю и шла, как обычный человек, ногами, хотя летать ей нравилось больше.
— Хорошо, — сказала Катенька, отозвавшись на душевный голос подруги. — Поищем ещё. А когда найдём, выпустим и остальных на свободу. Пусть летят. Настрадались.