Вши
Видное встретило дождём.
Две недели стояла необычная для октября сушь, а сейчас с юга заходил циклон, гнал на Москву туманы, сырость, запахи грибов, палой листвы, уютные сны.
— Что думаете, Ольга Владимировна? Победим?
— Конечно, Петя. Даже не сомневайтесь. И очень скоро!
Петя держал в руках старинный киндл, довоенную ещё модель.
— Готовитесь? — Ольга Владимировна кивнула на гаджет.
— Протоколы читаю, как вы велели.
— И как впечатления?
— В общем, интересно, — протянул Петя. — Только сухо очень изложено. Вопросы, ответы — и всё. Нет деталей.
Ольга Васильевна покачала головой.
— Вы, Петенька, не торопитесь. Сейчас приедем, нас проведут, келейки покажут — те самые — тогда и детали увидите.
— Скорее бы, Олечка Владимировна. А то хочется чего-то такого, — Петя мечтательно улыбнулся, поводил в воздухе пальцами. — Для вдохновения, знаете. Чтобы воображение разыгралось.
— А вот с этим осторожнее. Мы ведь обсуждали с вами. Наша первая задача — воссоздать историческую правду. Вторая — дать дозированное усилие. А воображение лучше придержать. За такое и очки снять могут.
— Не сердитесь, Олечка Владимировна, я понимаю. Я для победы всё сделаю.
Станислав Сергеевич дремал, пристроив к запотевшему стеклу сложенную куртку.
Сразу после МКАДа микроавтобус свернул с шоссе и, сбавив ход, покатил по двухрядке между складами стройматериалов и домами частного сектора. То там, то здесь из пейзажа поднимались серые многоэтажные коробки с полосками застеклённых балконов, иногда обитых вагонкой, иногда заделанных под троллейбусное окно.
Возле памятника танку Т-34 дорога нырнула в лесополосу, обогнула сонный городской пруд, набухший октябрьской темнотой — и у нового, с иголочки, жилого комплекса свернула направо, к Екатерининскому монастырю. Въехали в хозяйственные ворота, вырулили на монастырский двор и остановились перед белой двухэтажной постройкой напротив приземистой часовни с золочёным крестом над круглой зелёной крышей.
— Ты гляди, — Станислав Сергеевич клюнул лбом спинку сиденья спереди, проснулся, поймал попытавшуюся сбежать куртку. — Быстро как добрались. А эти здесь уже, во дают. Бегают, тараканы. Здоровые все, пахать бы на них.
Снаружи телевизионщики разворачивали своё оборудование. Техники, осветители и звуковики, в рабочих ботинках на толстой подошве, в чёрных пыльных худи выгружали из длинного фургона с полустёртой надписью «КиноДом» стальные трубы и уголки, похожие на детали гигантского конструктора, мотки верёвок, электрические провода. Дубовые балки, пронзённые толстыми сквозными болтами, тащили вчетвером, как тушу убитого зверя. Носили и мелкое — эбонитовые настольные лампы на винтах, динамики-тарелки, чайники, примусы старомодного фасона, и скрупулёзно восстановленные по чертежам столетней давности, связки резиновых жгутов, сколоченные из свежеструганных досок табуретки, плотницкие ящики с инструментом, медицинские биксы, пачки вафельных полотенец с чёрными прямоугольниками штампов, множество пакетов из торговых центров «Тысяча мелочей», «Садовод», «Всё для дома» и «Сделай сам». Звякали притороченные к поясам связки ключей, хлопали двери, летали завитки сигаретного дыма: монастырские постройки замерли, непривычные к суете.
— Ну куда, куда, — Станислав Сергеевич прикрикнул через окно сдавшему назад фургону. Фургон остановился впритык, почти уперся стоп-сигналом в лоб Станислава Сергеевича, и тут же газанул в сторону ворот, швырнув на прощание горстью гравия.
Дверь минивэна влажно зашипела, открылась. Внутрь заглянула блондинка в розовой бейсболке и рацией на поясе. Возле живота она держала планшет с бумагами.
— Здравствуйте! Добро пожаловать. Я Наташа, ассистент продюсера. Мы уже с утра вас ждём. Пойдёмте, покажу ваши комнаты.
Техники закончили выгружать оборудование и реквизит и разошлись, растворились во внутренностях монастыря. Из келий донёсся стук молотков и короткие взвизги шуруповёрта.
Зашагали мимо главного корпуса к дальнему, одноэтажному. Петя нёс два чемодана, свой и Ольги Владимировны, Станислав Сергеевич катил позади объёмный кофр с реквизитом.
— Раньше здесь по-другому всё было, — рассказывала Наташа на ходу. — Бараки, казармы, администрация. Потом монастырь отдали церкви, многое переделали. Снимаем мы в настоятельском корпусе, а для жилья вам оборудовали кельи в братском, но не пугайтесь, это только название такое — кельи. На самом деле, там номера с удобствами. Туалет везде свой, умывальник. Душ, правда, в коридоре, но раздельный, мужской и женский. И тихо как! И запах грибной. Трапезная тоже в вашем корпусе. В монастыре — вы знаете, наверное, — с питанием всегда было хорошо, даже тогда. Привозили с кухни-фабрики неподалёку. Там…
— Горсовет. Для горсовета готовили, — закончила за неё Ольга Владимировна. — Вы хорошо знаете это место, Наташа. Сами отсюда?
— Можно на «ты», — улыбнулась Наташа. — Я из Москвы, у меня здесь прадед служил. Его в пятьдесят четвёртом уволили, квартиру ведомственную отобрали. Я этого не застала, конечно. Семейное предание. Мои все тогда на окраину переехали. Ну, это в те времена была окраина, сейчас, считай, снова центр. А квартиру ту я выкупила в прошлом году.
— У вас, наверное, зарплата высокая, — буркнул Станислав Сергеевич.
— Если бы. Мэрская ипотека, льготные условия для молодых семей. — Наташа погладила живот. — Только-только получили. Как раз ещё месяц — и в декрет.
— Нравится вам здесь работать? — Спросила Ольга Владимировна.
— Очень! А ещё мы с ребятами ваши фанаты. Хотим, чтобы вы победили в этом сезоне.
— Кто же не хочет, — буркнул Станислав Сергеевич.
— Ну вот, например, он, — усмехнулся Петя.
На крыльце жилого корпуса курил Лачи из команды «Улица Фрунзе». Высокий, худой, с тусклой шапкой волос, с рыжей щетиной на щеках, он будто не замечал приближающихся соперников, а когда они подошли, нагнулся, сложившись пополам, затёр о край чугунной урны окурок и проскользнул внутрь корпуса — деревянная дверь звучно хлопнула о косяк, притянутая стальной пружиной. В воздухе осталось облачко табачного дыма, смешанного с лёгким перегаром.
— Чача, — хмыкнул Станислав Сергеевич.
— Нервничает, — улыбнулась Ольга Владимировна.
— А пусть понервничает, — нарочито громко сказал Станислав Сергеевич.
— Проскочили в финал непонятно как, — добавил он тише. — Собрали команду в последний момент. Неприятно это. Стараешься, готовишься, в архивах сидишь, а эти с наскока хотят.
— А не выйдет, — он снова повысил голос.
— Петя, — улыбнулась Ольга Васильевна, — чемодан можете мне отдать.
— Отчего же, я могу и до дверей.
Ольга Васильевна переглянулась с Наташей.
— Спасибо, мой дорогой, дальше я и правда сама.
— А вот и зеков привезли, — сказала Наташа.
В ограду монастыря въехал белый с синей полосой на борту фургон ФСИН — новая модель, с хитроумно устроенной системой нейтрализации воздуха, чтобы даже запахи вольной жизни не попадали внутрь. Тяжёлые колёса прошуршали по гравию, из обшитой по фарам и окнам решётками кабины соскочил высокий лейтенант, следом за ним вылез толстый сержант с вытаращенными глазами на круглом лице и коротким автоматом за плечом. Когда двигатель заглушили, из фургона послышался лай. Лейтенант открыл дверь — сперва вышли двое спецназовцев с овчаркой на поводке, затем внутри дистанционно сработал замок клетки и по одному спустились пятеро мужчин в полосатых тюремных робах и войлочных шапках. Они сложили на землю хозяйственные сумки, наполненные тюремным скарбом, выстроились неровной шеренгой.
— А почему пятеро-то? — спросил Петя. — Шестого отдельно везут?
— И правда пятеро, — Повторил Станислав Сергеевич. — Странно. Команд же шесть. Или они думают, мы будем одного делить?
— Подождите с выводами, Станислав Сергеевич, — сказала Ольга Владимировна. — давайте сперва узнаем, что там происходит. Наташенька, мы пока вещи в номера отнесём.
Овчарка мерно лаяла, спецназовцы стояли, положив руки на автоматы. Лейтенант подошёл к продюсеру в атласной шелковой куртке Alfa Industries, начал ему что-то говорить, пожимая плечами и разводя руками. Продюсер поднял лицо к небу и взялся за рацию.
— У нас ЧП, — зашипело у Наташи на поясе. — Найдите мне режиссёра и сценариста.
— Вы проходите, — посерьёзнев сказала Наташа. — Найти легко, там на дверях название вашей команды на табличке. Устраивайтесь пока. Я к вам приду, как только что-то узнаю.
Станислав Сергеевич потянул за ручку двери.
— Пружина — зверь, — заявил он. — Могли бы на косяк хоть резинку какую приколотить, громыхать же будет.
Доски в коридоре заскрипели под расходящимися в разные стороны шагами тройки.
Через полчаса монастырский дворик заполнили люди. Кроме съёмочной группы, полным составом собрались все команды. Пришли «Дети Ягоды», «ВДНХ», «Улица Фрунзе», «Смершарики», «Привет с Колымы» и, конечно, «Воронок» — Ольга Владимировна, Петя и Станислав Сергеевич. Всей толпой окружили лейтенанта. Рядом с ним стоял режиссёр — полный мужчина в черепаховых очках. Продюсер курил одну за одной, отходил звонить, кричал в трубку: «Да, да», или «Нет, нет», или «У меня аренда, смета, деньги капают». Наташа писала сообщения в телефоне. Ведущего, депутата государственной думы Петра Толстого, оторвали от примерки — он пришёл в аспидно-чёрном френче полувоенного кроя из тонкой итальянской шерсти, наглухо застёгнутом на все пуговицы, только узкая полоска ослепительно-белого подворотничка изысканным бандажом обхватывала мощную шею. Высокий, сановитый, он будто снизошёл в монастырский дворик прямиком из Кремля, собравшиеся даже притихли на миг.
Высокий лейтенант, растерявшийся в присутствии известных лиц, в который раз рассказывал историю шестого зека.
— Вчера ещё всё хорошо было. Их разными этапами привезли, в пересылку местную, в Ногинское СИЗО. Шестерых, как в предписании, все в кондиции, согласно протоколу, а утром одного нашли на решётке. Повесился.
— А верёвку он откуда взял? — Спросил продюсер, оторвавшись от телефона. — Вы же их досматривали наверняка.
Лейтенант пожал плечами.
— В воровском кармане пронёс, — со знанием дела произнёс молодой опер из «Смершариков».
— Что такое, «воровской карман»? — Шёпотом спросила Наташа у Ольги Владимировны.
— Туз, — пробасил стоявший позади неё Лачи. — Знаешь, Наташа, как туз по-английски?
Наташа покраснела под макияжем.
— И что нам делать-то теперь? — Раздражённо кинул лейтенанту режиссёр. Лейтенант, извиняясь лицом, снова пожал плечами.
— А давайте вообще на манекенах будем работать, — хохотнула голубоглазая валькирия из «ВДНХ».
— Зритель ведь дурак, разницы не увидит, — процедил длиннорукий живодёр из «Привета с Колымы» и сплюнул на гравий. — А нам что ебать подтаскивать, что ёбанных оттаскивать.
— Пять команд надо оставить, — громко выступил Станислав Сергеевич. — Одна тройка домой уедет.
Собрание загудело, люди загомонили.
— И кого вы собираетесь домой отправить? — повернулся к Станиславу Сергеевичу режиссёр.
— Все и так знают, кого, — Станислав Сергеевич оглядел коллег в поисках поддержки.
— Себя отправь, лё, — Лачи скрестил на груди руки, на широком волосатом запястье блеснули «Командирские» Чистопольского завода, оригинальная модель 1964 года.
Станислав Сергеевич обернулся, наклонил голову, и двинулся на Лачи, глядя из-под опущенного лба белеющими глазами. Ольга Владимировна остановила его, положила руку на плечо.
— Смотрите, — она сказала. — Смотрите.
Все обернулись к колокольне надвратного храма. В узком ампирном проёме ворот стояла девочка-подросток, на вид лет четырнадцати или пятнадцати, в перепачканных пылью и глиной старых найках, в зелёной кофте с тремя полосками по рукаву и широких чёрных джинсах, со стянутыми в хвост светлыми волосами.
На ужин в трапезной подавали щучьи котлетки с молодой картошечкой и припущенным шпинатом, или — на выбор — баранью лопатку под клюквенным соусом с мелко порубленными тушёными овощами и нутом. Станислав Сергеевич предпочёл рыбное, Ольга Владимировна и Петя попросили мясное.
— Она же добровольно. — Станислав Сергеевич дирижировал вилкой и ножом. — По собственному желанию. И почему тогда нет? Хочет участь принять? Пускай принимает. Сирота к тому же.
— Но ведь ребёнок, Станислав Сергеевич! — Возразила Ольга Владимировна. — Сирота, не сирота, всё равно ребёнок.
— Строго говоря, дети здесь тоже бывали, — Станислав Сергеевич потёр рукояткой ножа подбородок. — Поэтому для исторической справедливости только лучше. Вы с этой стороны посмотрите. Это же шанс. Никто в такие глубины пока не проникал, чтобы в самую сердцевину, в мякотку.
Он ткнул вилкой щучью котлетку.
— Вы меня удивляете, Станислав Сергеевич, — Ольга Владимировна наколола на вилку блестящую горошинку нута. — Хотя, признаться, я от вас чего-то подобного всегда ожидала.
— Я вам больше скажу. Я лично считаю, хорошо бы она нам досталась. Не зек, чтобы клеймо негде ставить, а именно ребёнок. Невинная душа. Да ведь здесь кроме нас с ней и не справится никто. Фрунзики эти? Смешно. Они же из кизяка слеплены: ни фантазии нет, ни чуткости. Забьют ногами за час. А у нас опыт, годы архивной работы. Поэтому я, как реконструктор, очень желаю получить такую возможность и смею настаивать: если нам выпадет, отказываться не имеем морального права.
— А вы что думаете, Петя? — Спросила Ольга Владимировна.
— А я соглашусь, — сказал, помолчав, Петя. — Раз уж такой хороший откровенный разговор зашёл, я вам, Ольга Владимировна, признаюсь. У меня давно сомнение: а правильно ли мы всё делаем? Нет слишком ли поверхностно трактуем пошлое? Разве суть нашей работы только в шоу, в рейтингах? А как же очищение? Искупление? Неужели для нас это просто слова? И знаете, к какому выводу я пришёл? Материал — он тоже влияет. Мы же берём самую дрянь, говно, а не людей. Даём им шанс, а они верёвку в жопе прячут, чтобы удавиться и соскочить. У них же нет и не было никогда этого понимания. Значения происходящего они постичь не могут. А девочка эта, кем бы она ни была, она сама пришла. По своей воле, по осознанию. И слова какие правильные сказала: хочу, сказала, душу найти. Душу! А не бумажку о помиловании с печатью получить. А как душу-то найти, Ольга Владимировна?
— Через страдание, — сказала Ольга Владимировна.
— Через страдание, — кивнул головой Станислав Сергеевич.
— Через страдание! — Поднял к потолку тонкий палец Петя.
— Хочу вас обнять, дорогие мои люди, — Ольга Владимировна раскраснелась от волнения, волосы выбились из тугой косы и венчиком встали вокруг её круглого лица.
Трое поднялись над круглым столом, соединили руки и плечи в долгом дружеском объятии, касаясь друг друга головами.
Заставка заканчивается и камера переключается на Петра Толстого. Он смотрит в объектив привычно строго, но морщинки вокруг глаз складываются в едва заметную улыбку, а ветер мягко треплет островок волос между мощными залысинами по бокам головы.
— Я приветствую вас на десятом, юбилейном сезоне программы «Тройка». — Это единственная в мире программа, где преступники, осуждённые за самые чудовищные злодеяния, могут искупить свою вину перед обществом. Уточню для тех, кто смотрит нас впервые: в нашей программе нет художественного вымысла, нет компьютерной графики и нет актёров. Что же есть? Искупление и очищающее страдание.
— Напомню правила. Мы предлагаем шести осуждённым пройти через испытание — для этого мы помещаем их в воссозданную с исторической скрупулёзностью тюрьму Сухановку, некогда располагавшуюся прямо в этом благодатном месте, в Екатерининском монастыре возле подмосковного города Видное. Здесь преступникам предъявят новые обвинения, а команды — оперативные тройки — проведут допрос с пристрастием. Если преступник выдержит допрос и не подпишет чистосердечное признание, ему будет даровано помилование, а его тройка выйдет в следующий тур, или же, как сегодня, одержит победу в финале сезона. Если преступник признает в ходе допроса вину, новые обвинения будут считаться доказанными и уже существующий срок наказания увеличится до пожизненного.
Пётр Толстой мерно шагает по гравию монастырского двора. Перед ним пятится с камерой в руках оператор и команда осветителей, а здоровенный парень в шортах-карго несёт раздвижной штатив с укутанным в мохнатый чехол микрофоном.
— Держим кадр, — звучит в наушниках съёмочной группы голос режиссёра. — Крупнее берём, по грудь.
— Наши правила оставались неизменными с первого выпуска, — продолжает Толстой. — И мы предполагали, что так пойдёт и дальше, но сегодня вмешался человеческий фактор. Один из заключённых выбыл — по личным причинам.
На этих словах Пётр Толстой разочарованно кивает головой и едва заметно поджимает губы.
— Признаюсь вам честно, мы переживали. Ведь это финал, и из-за человеческой слабости он оказался под угрозой срыва.
— Стоп, — командует голос режиссёра. — Остановились все. Лицо крупно.
Оператор берёт крупнее: на экране от Петра Толстого остаётся голова на короткой шее с белым контуром подворотничка и знакомой всей стране папилломой под левым глазом. После хорошо отмеренной паузы Толстой произносит:
— Но мы живём в России. А Россия — это чудо.
— Света добавили. Звук! Не спим, работаем.
Лицо Толстого проясняется, в глазах появляется мягкий блеск.
— Сегодня Росия явила нам чудо в облике девочки Лизы. Лиза по своей воле займёт место отъявленного злодея и добровольно предаст себя в руки одной из троек. Скажи нам, Лиза, что послужило причиной для такого решения?
— Гримёры, отскочили. На девочку работаем. Три, два, поехали.
На мониторе в полумраке передвижной аппаратной всплывает лицо девочки. У неё бледная кожа с пробивающимися сквозь грим веснушками, длинные светлые волосы и белёсые, будто выгоревшие на южном солнце ресницы. Девочка смотрит в камеру серьёзно и долго — режиссёр в аппаратной успевает переглянуться с продюсером: не пора ли переключить камеру, дать рекламный блок, заставку? Пальцы замирают на микшерах.
— Я вам говорила уже, — произносит девочка. — Душу Нины мне отдайте. Я вас тогда даже убивать не буду.
Её последние слова в эфир не идут, ассистент режиссёра успевает переключить микшер.
В кельях пахнет касторовым маслом от хромовых сапог и тюремной дезинфекцией.
Помещения в настоятельском корпусе заметно просторнее спален — четверо людей могут разместиться там вольготно, остаётся место и для рабочего стола, и для реквизита, и для ящиков с инструментами. Над каждой дверью закреплена камера, ещё несколько прячутся в дальних углах, на уровне глаз и на уровне пола — в келье нет ни одного слепого пятна, каждый квадратный миллиметр можно вывести на экран.
— Станислав Сергеевич, сделайте одолжение, подтяните мне портупею, не могу хлястик поймать, — просит Ольга Владимировна.
— Давайте я, Олечка Владимировна, — привстаёт с деревянного стула Петя.
— Вы мне, Петя, лучше огоньку дайте, — Ольга Владимировна достаёт из стального портсигара со звездой папиросу «Гереговина Флор» и дважды стучит гильзой о крышку.
Петя чиркает зажигалкой из винтовочной гильзы, Ольга Владимировна делает затяжку, выдыхает дым.
Станислав Сергеевич, глухо кашлянув, заходит за спину Ольги Владимировны, и толстыми своими пальцами принимается теребить застёжку. Он тянет за кончик ремня, портупея скользит по суконной гимнастёрке НКВД и ложится между грудей Ольги Владимировны, очерчивает её тело под плотной тканью.
В коридоре раздаются шаги и дверь в келью распахивается. Сначала внутрь протискивается осветитель, за ним — здоровяк с микрофоном, после него оператор и последним через порог шагает Пётр Толстой.
— Команда «Воронок», — говорит Толстой в камеру. — Поговаривают, именно они — основной претендент на победу.
— Здравствуйте, товарищи, — он поворачивается к тройке. — Как настроение?
— Боевое, — улыбается Ольга Владимировна, отложив папиросу в тяжёлую стеклянную пепельницу. — Готовы к работе.
— Что здесь у вас, — следуя за камерой, Толстой подходит к медицинскому столику с разложенными на металлической поверхности инструментами — хирургическим молотком и пилой, долотом, скальпелями и расширителями разных размеров. — Вижу, классический набор. А что-нибудь необычное вы нам на этот раз приготовили?
— Пока скажу так: у нас есть таинственный сосуд, — Ольга Владимировна с улыбкой показывает рукой в угол кельи, на светло-голубое эмалированное ведро, закрытое плоской крышкой и придавленное сверху кирпичом. — Но всему своё время, Пётр Олегович.
— Буду с нетерпением ждать, — улыбается Пётр Толстой. — Признаюсь, всегда с особенным интересом слежу за вашей работой, но как ведущий обязан сохранять беспристрастность. Скажу одно: вас тоже вскоре ждёт сюрприз.
Пётр Толстой подносит к губам палец.
— Но пока: тсс, ни слова больше. Желаю вам удачи, товарищи.
С этими словами ведущий выходит из кельи «Воронка», за ним человеческим шаром выкатывается съёмочная группа: оператор, осветитель с прожектором и парень с микрофоном на штативе.
Звучат первые ноты государственного гимна.
Тройки в кельях встают перед камерами по стойке «смирно». Замирает команда «Воронок»: преподавательница начальных классов средней школы Ольга Владимировна, ветеран органов следственной работы Станислав Сергеевич и молодой сотрудник вычислительного центра министерства обороны Петя, все — в форме сотрудников НКВД. У Ольги Владимировны на рукаве отливают серебром три капитанских звезды, у Пети — два сержантских треугольника, в Станислава Сергеевича — три лейтенантских. В соседней камере едва заметно улыбается тонкими губами чеченский красавец Лачи, по бокам стоят его кунаки — чёрные башлыки закрывают лица, только глаза горят неумолимой яростью. Лениво держат строй «Дети Ягоды» — три плотных мужичка, бывшие сотрудники автоинспекции. Вытянулись во фрунт «Смершарики», совсем ещё зелёные студенты академии МВД. Замерли ледяные красавицы-реконструкторши из тройки «ВДНХ» — платиновые волосы убраны под синие фуражки с красным околышем. Угрюмые дядьки — тройка «Привет с Колымы» — круглят плечи под тяжестью собственных огромных кулаков. Последний торжественный аккорд — и ещё с минуту в кельях длится тишина. Сейчас закончится и она — и древние стены Екатерининского монастыря вспомнят крики, рёв, смачные звуки ударов, треск рвущейся кожи, хруст костей.
Короткий тревожный зуммер даёт сигнал к началу. Распахиваются двери. Коридорные — безликие служащие, одетые в костюмы химической защиты с непроницаемыми высокими капюшонами — возникают в проёмах, придерживая за плечи пятерых мужчин в тюремной одежде и девочку-подростка в стоптанных найках.
В келье «Воронка» радостно переглядываются Ольга Владимировна, Петя и Станислав Сергеевич.
— Вот это сюрприз, я понимаю, — говорит Станислав Сергеевич.
— А я не сомневался, что так и будет, — говорит Петя.
— Ну здравствуй, милая, — произносит Ольга Владимировна.
Камеры переключаются между кельями.
В кадре сукно гимнастёрок, галифе с тонким синим кантом, фуражки с васильковыми тульями и красными околышами, портупеи, ремни, хромовые сапоги, блестящая сталь инструментов. На столах под чёрными эбонитовыми лампами — листок бумаги, чистосердечное признание, напечатанное на Ундервуде: только подпиши и всё закончится, отправишься обратно в тюрьму, унося в торбе пожизненный срок за измену Родине.
«Дети Ягоды» начинают просто, как ход е2-е4: с зека срывают одежду, швыряют на деревянный стул, сковывают за спиной наручниками запястья, приматывают верёвкой лодыжки, принимаются бить. Бьют по очереди. Сперва работают двое, один справа, другой слева, с короткого замаха в голову. Потом они отходят, уступают место старшему. Старший придерживает свободной рукой зека за плечи, целит в солнечное сплетение, крякает в момент удара, будто кончает, выстреливает из кулака в нутро, в требуху смертельной спермой. Зек сворачивается мокрицей, лязгает наручниками, нелепо по-рыбьему раскрывает рот, тщетно тянет воздух — и снова получает в голову, сначала справа, потом слева. Летит на монастырский пол смешанная со слюной кровь, первый выбитый зуб катится в щель между старыми досками.
Камера переключается.
В следующей келье — валькирии из команды «ВДНХ». Тоже начали с побоев, но добавили изобретательной игры: в руках у девушек обрезки резиновых шлангов. Толстые, чёрные, усиленные проволочной арматурой, они влажно блестят в свете протокольной лампы. Зека привязали к собранному из дубовых стропил андреевскому кресту, перевернули лицом вниз и обрабатывают шлангами голени и пятки — на местах ударов вспыхивают багровые следы, внутренний огонь распирает изнутри кожу. Валькирии поднимаются выше, переходят на бёдра, на тощие заросшие чёрным волосом ягодицы. На девичьих щеках проступил нежный румянец, ноздри раздуваются, тонкий запах пота пробивается сквозь сукно гимнастёрок. Старшая быстрым движением снимает фуражку — волосы тяжело падают на плечи. При каждом ударе с красивых губ слетает короткий крик, как соколиный зов.
Камера переключается.
«Улица Фрунзе» работает ногами. Двое кунаков под взглядом Лачи размеренно, как в спортзале, бьют свернувшееся на полу тело. Удар-другой. Удар-другой. Лачи скупо роняет гортанное слово, вытягивает тонкий палец, и один из кунаков меняет позицию, обходит зека, присматривается, выбирает угол, целится, наносит один короткий удар в печень. Тело на полу изгибается, зек открывает живот — и получает носком чувяка в солнечное сплетение.
Камера переключается.
«Смершарики» пьют чай из стаканов в серебряных подстаканниках. Доливают кипяток из чайника на примусе, тянут из кулька куски ломанного сахара, режут финским ножом колбасу на газете. Зек лежит на полу в «ласточке»: верёвка натянута между горлом и лодыжками, позвоночник изогнут в форме лука. Расслабит спину — верёвка пережмёт шею, будет держать арку — сведёт судорогой всё тело. Он хрипит, виснет головой на удавке, теряет на мгновение сознание, приходит в себя — и всё начинается снова.
Камера переключается.
В келье «Привет с Колымы» — комок тел. Мужики набросились на зека и мутузят его от всей сибирской души, прижимают к полу коленями, дубасят кулачищами, будто булыжниками закидывают, глухо ухают. Слышно, как бьётся о доски пола голова, как похрустывают мелкие кости — палец, ребро. В воздухе пахнет луком и вчерашней водкой.
Камера переключается.
— Какая ты, милая, гладенькая да целенькая, заглядение просто, — Ольга Владимировна приобнимает Лизу за плечи. — Ты уж потерпи. Первый день — он самый трудный, так уж повелось. Зато потом — покатится, только подхватывать успевай. Будь моя воля, я бы рот тебе завязала, но правила запрещают. Поэтому ты уж сделай одолжение, слишком громко не кричи, когда начнём. Мы люди привычные, но если будешь очень громко кричать, рука, глядишь, и дрогнет, а ты девочка хрупкая.
— Я кричать не собираюсь, — говорит Лиза. — Я здесь вообще не для этого.
— А для чего же, милая? — Улыбается Ольга Владимировна.
— Говорил, нужно свои верёвки брать, — Станислав Сергеевич вяжет лодыжки Лизы к стулу. — Эти — дрянь, тянутся. Вы посмотрите, Ольга Владимировна. А вдруг они вообще гнилые внутри?
Ольга Владимировна быстро смотрит на Станислава Сергеевича, ловит его взгляд, глазами показывает на камеру под потолком.
— Да ну что вы, я же просто ворчу по-стариковски.
— Готова, милая? — Говорит Ольга Владимировна. — Тогда начинаем. Петя. Петя снимает с примуса старый жестяной чайник и льёт Лизе между ног крутой кипяток, тонкая кожа на девичьих бёдрах надувается волдырями.
Первым откидывается зек под кулаками мужиков из «Привета с Колымы». Они ещё лупят его, кряхтят, ухают и охают, наседают квадратными коленями на рёбра, прыгают на руки и ноги, хрустят костяшками пальцев, щёлкают выбитыми зубами — а зек сперва отключается, теряет сознание, после чего и вовсе незаметно помирает. Над раскуроченным переломанным ртом, над дощатым полом, над сибирскими крепкими ляжками, над волосатыми кулаками, над широкими задами в галифе поднимается белое облачко, поднимается и повисает в пространстве, а мужики продолжают мутузить мёртвое тело.
Открывается дверь, и служители в белых костюмах химзащиты входят в келью. Они аккуратно и умело ловят облачко в чёрную лакированную шкатулку. Один из мужиков поднимает голову, оглядывается, толкает перемазанным в сыром человеческом мясе кулаком, второго, третьего, мол, шабаш, амба. Мужики вытирают руки о галифе, сопя поднимаются с досок пола, отходят к стене и встают там, будто даже уменьшаясь в размерах.
Пётр Толстой медленно идёт за камерой вдоль коридора, останавливается у одной закрытой двери, у другой — зрители по ту сторону экранов слышат глухие удары, то влажные шлепки по мокрому мясу, хрип пережатого горло, звон ложечки в турецком стаканчике-тюльпане, гортанный говор, треск огонька армейской зажигалки.
— Мы прощаемся с командой «Привет с Колымы», — Пётр Толстой заходит в единственную открытую келью, переступая через шмат поломанного человеческого мяса. — Что скажете, ребята?
— Хрупкий он оказался, — невесело бурчит в пол старший тройки. — Хребет хрустнул.
— Неохота уходить, да? Ещё бы поработать?
— Хребет у него хрустнул, — повторяет старший. — Вот прямо так. Обидно. Он показывает руками, как переломился хребет зека.
Первую шкатулку служители почтительно относят в келью настоятеля.
Следующим кончается осуждённый у «Смершариков». Засиделись ребята за чаем, упустили момент: зек повисает кадыкастой шеей на верёвке, с нежным едва слышным хрустом ломается подъязычная кость, верёвка перетягивает горло, сминает надгортанный хрящ, зек больше не дёргается, не пытался поднять к потолку затёкшие ноги — жизнь выходит из него медленно, ласково, как в романсе в исполнении Ларисы Гузеевой: мир сворачивается в точку, потом гаснет и она. «Смершарики» смекают, что к чему, только когда на пороге кельи появляются служители. Курсанты кидаются исправлять, режут финским ножом верёвку, переворачиваю зека на спину, стучат, стучат, стучат ему в грудь, в двери смерти, тянут его назад.
— Попили чайку, блядь, — кричит старший тройки.
— Надо было просто отпиздить для начала, а верёвку в конце, — говорит второй.
— В учебке засмеют, — поджимает губы третий.
Ещё одна шкатулка с белым невидимым облачком внутри ложится на стол в келье настоятеля.
Первый день гаснет, тонет в чёрном городском пруду.
К обеду второго дня подыхает зек у «Детей Ягоды» — своевольно, по недосмотру.
На экране — Пётр Толстой и толстый круглолицый старший тройки. Говорит старший отрывисто, туго, как каши в рот набрал.
— Тут такое дело: бить мы его перестали. Сказали, будешь наездником. Табурет взяли. Простой, деревянный. Ножку обтесали топориком. Вы вашим скажите, чтобы топоры наточили. Хотя мы справились, я без претензий. Одежду сняли с него. С материалом нам не повезло. Я понимаю, жребий, игра случая. Но могли и уважение проявить. Мы уголовничка хотели. С уголовничками веселее, а этот — политический, что ли? Надо было, конечно, заранее смотреть. Сами виноваты теперь.
— Разве не было у вас стратегии? — Спрашивает Пётр Толстой.
— Была. Как без стратегии. Но и вы нас поймите. Мы себя показать хотели. Финал же. Поставили его наездником, над ножкой. Знаете, как это?
Бывший сотрудник автоинспекции расставляет ноги и опускается в полуприсед, галифе натягиваются на могучих окорочках бёдер.
— Ну и сказали: стой так. Он даже постоял недолго. Я ему утюг к яйцам привязал. Простой, чугунный. И вот он стоит с утюгом этим. Ноги уже дрожат. Я говорю, что, гадёныш, признаёшь вину? Скажи, что признаёшь. Подпиши чистосердечное. Мы и табуретку уберём, и утюг отвяжем. Послабление тебе выйдет перед пожизненным. Хоть отоспишься. Не кусай, говорю, кусок, что прожевать не сможешь. Он стоит, молчит, ноги трясутся и яйца потемнели. Я говорю, обоссым тебя напоследок. Зря что ли с утра чаи гоняем. Пузырь уже не держит. Обоссым и спи-отдыхай. Штаны начал расстёгивать. Припугнуть хотел. А этот поднимается так над табуреткой и со всей дури, значит, на неё. Прямо на оструганную ножку. И принимает её в себя, как господь наш крестную муку.
— И что?
— Вышла ножка табуретки у него насквозь. Через живот, сбоку. Мы ахнули только. А там уже ваши пришли, с коробочкой. Я у вас, кстати, спросить хотел: что там в коробочке?
— А вы не видели?
— Я не видел. Говорят, посмертный пердёж души. Но говорят, что кур доят, а мне ваше мнение интересно, товарищ ведущий.
Ольга Владимировна шепчет растянутой на дыбе Лизе: ты нас не ненавидь, мы так-то люди не злые, до смерти мучать не будем, только порвём немного, но ты же молодая, у тебя зарастёт.
Трещит нежная кожа на плечах, трещит тихонечко, как трава растёт, как лопаются по весне липкие почки тополей. Весенним сморчком ползут из Лизиных суставов тонкие косточки. Подбирается к душе чёрная боль, тянет к Лизе хитиновые лапки чёрная насекомая смерть.
Кипит чайник на старом примусе Тульского патронного завода, оригинальном, тридцать седьмого года выпуска — Станислав Сергеевич искал для него детали по всей стране, её до войны, ездил за ними аж в Хакассию и в Уфу. Примус гудит, как небольшой паровоз, горит синеватым пламенем — заправили его чистым спиртом, чтобы не коптил — споро закипает чайник, льётся кипяток на ноги Лизы, белеет нежное девичье мясо. Петя припадает ухом к Лизиному рту — слабый стон доносится как будто издалека, из-под земли, где спят в мешках со штемпелем «Почты России» исчезнувшие дети.
— Ты смотри, как бы сознание не потеряла, — говорит Станислав Сергеевич, — один раз можно, а если чаще, то дисквалификация.
Петя держит наготове склянку с нашатырным спиртом, следит за синей жилкой между завитками слипшихся от пота волос, трогает прозрачный девичий лоб тыльной стороной ладони, и когда видит, что Лиза уходит, подносит к её лицу смоченную спиртом ватку — девочка дёргает головой и открывает глаза, у неё страшные чёрные зрачки во всю радужку, кровь ненадолго приливает к щекам и губам, окрашивает их в нежный оттенок раннего зимнего рассвета на станции «Взлётная», секунду или две она выглядит невозможно хорошенькой.
— Вы, Петя, острожнее, — Ольга Владимировна замечает, как смотрит молодой человек на девочку. — Она всё же ребёнок ещё. К тому же, мы про неё преступно мало знаем. Добавьте кипятка, Станислав Сергеевич.
— Может, колющее пора, Ольга Владимировна? — Спрашивает Станислав Сергеевич. — Или тайное тавро, пока спирт для примуса не кончился? А то кончится — на чём шомпол будем греть? Спирта ведь литр всего выдают на команду.
— Насекомить давайте, — вздыхает Ольга Владимировна. Станислав Сергеевич подносит голубое эмалированное ведро, Ольга Владимировна убирает крипич, сдвигает крышку.
— Посмотри, милая, кто тут у нас.
В ведре шевелятся прозрачные живые вши.
— Доставайте, Станислав Сергеевич, мешок.
Станислав Сергеевич из своего кофра резиновый мешок, формой и размером похожий на гигантскую плаценту. Вместе с Петей они снимают Лизу с дыбы, погружают в мешок её обмякшее тело, засыпают через горловину паразитов и завязывают мешок под челюстью Лизы, так, чтобы не душил, но и чтобы ни одна вошь не вылезла наружу.
— Посиди так, милая, — говорит Ольга Владимировна. — Посиди, хорошая.
Лачи даже свет попросил приглушить, чтобы только силуэты темнели на экранах, чтобы глаза его кунаков из-под вайнахских башлыков светились тускло, как созвездия смерти.
Зек сжимается от ударов, закрывает живот, втягивает голову, переворачивается хребтом вверх, силится поджать под себя ноги. Чувяк Лачи обжигает ему кожу, рассекает хрящ, отрывает кусок ушной раковины. Зек видит половину своего уха на вытертом до досок полу, много лет назад выкрашенном краской цвета говяжьей печёнки: вот оно, перед ним, в двух шагах. Сверху он слышит сверху гортанный голос Лачи: подписывай и уйдёшь. Зек вспоминает смотрящего за петушиным бараком, вспоминает, как выбивали передние зубы обёрнутым поганой тряпкой молотком, вспоминает пластиковые шарики под кожей на члене пахана, а потом уже ничего не вспоминает, удары ложатся плотно, чётко, от одних он даже успевает увернуться, от других его тело рефлекторно изгибается растянутой на канатах боли куклой, третьи падают откуда-то сверху, он не понимает, откуда. Ещё одно ребро трещит и рвёт лёгкое, останавливается дыхание, как будто перекрыли в груди кран, кунак в чёрном башлыке прыгает ему на бедро и ломает таз, последней вспышкой в сознании зека загорается ясная неоспоримая мысль, что он больше никогда не сможет ходить, даже если почему-то выживет, а ещё через час Лачи ломает ему основание черепа, и белое облачко долго не может выскользнуть наружу из трахеи, разорванной обломком кости.
В келье команды «ВДНХ» пахнет духами «Красная Москва», потом и говном пополам с кровью, пахнет кожаной сбруей, горячей чёрной резиной. В пасть зеку наполовину вбит блестящий каучуковый мячик, дальше мячик не идёт, только если с ноги или бейсбольной битой, тогда он проскользнёт в глотку и его будет не вытащить, только если разрезать гортань.
— Хочешь, — спрашивает старшая, — мы тебе глотку вспорем? Тогда не вынуждай нас.
Зек распят на Андреевском кресте из дубовых стропил, запястья и лодыжки пристёгнуты кожаными ремнями, они всухую пережали вены, зек давно не чувствует свои ступни и кисти и давно не чувствует свой член, перетянутый у основания кожаным ремешком — когда одна из валькирий ослабляет ремешок, кровь снова наполняет член и он набухает, встаёт против воли зека.
Валькирии окружают его, смотрят на него сверху вниз, по очереди плюют ему в лицо, одна спускает до щиколоток галифе, присаживается на корточки — зек видит над собой безупречно депилированную пизду — и ссыт, заливает мочой глаза и ноздри, зек захлёбывается в горячей солёной струе. Старшая тройки наступает отполированным носком сапога ему на яйца, давит их, как докуренную папиросу, восставший член втягивается в тело, одно из яичек лопается, зек глухо ревёт через чёрный мячик, его рвёт от боли, блевотина лезет через нос, набивает закупоренный резиновым мячиком рот, он тонет в своей блевотине, теряет сознание, тогда валькирии поднимают крест на системе блоков, переворачивают отключившегося зека лицом вниз, расстёгивают ремешок на затылке и каучуковый мячик вываливается изо рта вместе с комками рвоты и обломками зубов. Когда он приходит в себя, его опускают лицом в лужу мочи и блевоты и и вставляют в анус пластиковую трубку — трубка входит через разорванное кольцо сфинктера в прямую кишку свободно и глубоко, упирается в мягкий комок отбитых внутренностей. Старшая вводит в трубку отрезок двужильной колючей проволоки «егоза» и вынимает трубку — она выскальзывает из ануса, обильно перепачканная калом, слизью и кровью, в прямой кишке остаётся полуметровый кусок «егозы».
— Тяни, — говорит старшая валькирия и младшая начинает тянуть за стальную петлю, продирая в прямой кишке длинные рваные раны. Проволока выходит из разорванного зада, льётся кровь пополам с говном и ошмётками кишок, когда зек перестаёт выть и рычать, третья валькирия подносит к его носу смоченную нашатырём ватку, но зек не реагирует. Девушки переворачивают его на спину, хлещут по лицу — ничего.
В келью заходят служители в костюмах химзащиты с чёрной шкатулкой в руках.
На столе перед Петром Толстым пять чёрных блестящих шкатулок — под слоем лака выведены узоры, угольным по жжёной кости, омерзительный чёрный Палех.
— У нас есть победитель, — говорит Пётр Толстой, — и это снова команда «Воронок», реконструкторы из Москвы.
— Келью дайте, — строго говорит в микрофон режиссёр. — Что вы там, спите, что ли?
Камера переключается на келью «Воронка». Ольга Владимировна, Петя и Станислав Сергеевич стоят на фоне кирпичной стены густого мясного оттенка.
— Как вам удалось? — Спрашивает миловидная девушка-интервьюер.
— Чуткость нужно иметь, — отвечает Ольга Владимировна. — Без чуткости никуда в нашем деле.
— Злые языки про вас говорят, будто вы не в полную силу работали, давали поблажку вашей подопечной. Что ответите на обвинение?
— А вы приходите, — улыбается в камеру Станислав Сергеевич. — И языки свои приносите. Сами проверите.
— Мы же вас не съедим, — добавляет Петя.
Все четверо улыбаются.
К воротам монастыря подъехал автобус с логотипом «Тройки».
— Ну что, до следующего раза? — сказал в воздух Станислав Сергеевич.
Пётр Толстой ходил вдалеке с сигаретой в одной руке и телефоном в другой, говорил и жестикулировал: высокий, статный, он как будто рос из земли, как перемещающийся в пространстве русский дуб. Телохранитель за его спиной сканировал местность зеркальными очками, продюсер сидел на лавочке возле монастырской стены с бумагами в руках. Пётр Толстой заметил его и жестом сигареты показал: мол, подожди ещё немного.
К тройке подошла ассистент Наташа с небольшим свёртком в руках, протянула Ольге Владимировне.
— Вы извините, так всё скомкано получилось. Но я вас от души поздравляю. Очень надеюсь, вы приедете в следующем году. А это — сувенир на память, от съёмочной группы, у нас там один парень делает такое. Это не от канала, не подумайте, а просто от ребят, им очень нравится, как вы всё это… — она повела в воздухе рукой. — Развернёте по дороге, хорошо? Спасибо вам!
Наташа обняла Ольгу Владимировну, шутя уклонилась от раскрытых лап Станислава Сергеевича, быстро чмокнула в щёку Петю, помахала на прощание рукой и поспешила в сторону монастырского корпуса, где снова жужжали шуруповёртами звуковики и осветители, разбирали свои конструкции.
— Ну что, едем? — Спросил через открытую дверь водитель микроавтобуса.
— Да, ребята, поехали уже, — заторопилась Ольга Владимировна. — Пора.
Она нырнула в салон, пристроила свёрток на коленях, следом за ней залезли Станислав Сергеевич и Петя. Дверь скользнула по направляющим, захлопнулась с металлическим щелчком.
Тронулись.
— Могли бы попрощаться по-человечески, — сказал Петя. — Финал всё-таки. Станислав Сергеевич посмотрел на него с ухмылкой.
— Тебе смска из банка пришла? Ну вот считай попрощались.
— А уважение хоть какое-то? — Не останавливался Петя. — Мы с душой, работали, а нам даже руку не пожали.
— Зато вот, — Ольга Владимировна кивнула на свёрток на коленях. — Считай, народное признание.
— О, кстати. А откроете посмотреть?
Ольга Владимировна развернула шуршащую крафтовую бумагу. Внутри оказался прозрачный шар идеальной формы, тёплый на ощупь, а внутри него в форме туманного облака белел сгусток, наподобие тех, что собирали в кельях служители. Тройка переглянулась, все вздрогнули, посерьёзнели, потом присмотрелись и Петя рассмеялся первым.
— Вот черти! Я подумал было…
— Дааа, — протянул Станислав Сергеевич, у меня аж ладони взмокли, гляньте, — он вытянул перед собой влажную крупную руку.
— Умеют, умеют, — засмеялась Ольга Владимировна. — А что думаете, куда девчулю нашу повезли?
— Ну а куда их всех везут потом? В Кремль, конечно. Ну, так говорят. А на самом деле — кто их знает?
— Только вот зачем ей туда? Ей же помилование не нужно.
— Ну это как сказать. С одной стороны, мы не знаем про неё ничего. С другой стороны, помилование — оно всем нужно. Вот тебе, Петя, нужно помилование?
Петя радостно закивал.
— Вот и я говорю. В России помилование дело такое. Жизненно, я бы сказал, необходимое.
— Слушайте, а поехали-ка все ко мне, — предложила Ольга Владимировна. — Отметим победу. Прямо сейчас. Что скажете? Коньяк у меня есть, Петю в магазин отправим, за закуской.
— Ну уж нет, — возразил Станислав Сергеевич, — за закуской я сам схожу. А то я знаю, что он принесёт. Он яблок принесёт и конфет. Лучше пусть он вам по хозяйственной части поможет, на стол накрыть, пыль там протереть.
— Поможете на стол накрыть, Петя? — Ольга Владимировна дотронулась до его колена.
— Конечно, Олечка Владимировна, — Петя зарделся, заулыбался, блеснул глазами. — Всё сделаю, что скажете.
— Ну и решено! Послушайте, уважаемый, — обратилась она к водителю. — Нам только на один адрес. В Черёмушки.
Водитель посмотрел в зеркало заднего вида на пассажиров, молча кивнул, свернул с шоссе на МКАД в сторону Битцы.
Солнце появилось в просвете туч и осветило салон микроавтобуса, заиграло бликами внутри прозрачного шара, белое облачко, напоминающее космическую туманность, вспыхнуло в лучах и на мгновение стало отчётливо видно, что составлено облачко из пригоршни мёртвых белых вшей.