Ванечка
Домашних — в виде фото на деревянных рейках — возили в Москву на праздник, на Девятое.
Накануне праздника городок размечали красными флагами: всю ночь старенький ГАЗ-53 с печальной белой мордой капота полз от столба к столбу вдоль Московского тракта. Скрежетали передачи, перестукивались древки в кузове цвета потёртого хаки. Глухонемой дворник чесал розовый лишай под ёжиком седых волос, всаживал древки в чугунные флагштоки, а если не лезли, обтёсывал торцы казённым топориком, до обуха укутанным в синюю изоленту. На землю под флагштоками падали серые стружки.
Начинали сразу перед мостом через Пахру и ехали на другой конец, до парка развлечений, с аттракционами и автодромом для электрического картинга. За парком городок прекращался, оставалось только поле — над ним каждое утро, как сходил в апреле снег, висел белёсый туман.
Уже на рассвете приезжали на площадь у горсовета, к танку Т-34 на постаменте цвета говяжьей печёнки. Дворник взбирался на постамент, замазывал краской из банки трещины в бугристой краске. Вместе с шофёром сгружали из кузова две выкрашенные серебрянкой чугунные урны, за день до того вымытые из шланга от сигаретных бычков и паучьих гнёзд, волокли по асфальту, водружали по бокам для торжественного вида.
От горсовета ехали на станцию, загоняли грузовик в гараж, расходились. Шофёр отправлялся домой, а дворник запирался в гараже, скидывал с тощего дивана в углу ветошь, ложился, не снимая кирзачей, и накрывал лишайную голову ватником. Обычных звуков дворник не слышал с рождения, но всякий раз на Девятое душевно страдал от клёкота, похожего на разговор на непонятном щёлкающем языке. Клёкот возникал у него в голове сам по себе, как туман за парком аттракционов и над мостом через Пахру, по ту сторону разметки из красных флагов.
В заначке в ящике под верстаком дворник держал замотанную в ватные штаны поллитру, на случай, если навалится бессонница и звуки будет не заглушить. А в другие дни он не пил, даже на Новый год.
Из всего праздника Девятого Ванечка больше всего любил, когда бабушка с утра готовила драники.
Сточенным до стального огрызка ножиком спускала с картофелин шкурку — целиком, длинной змейкой — вырезала чёрные точки глазков, настругивала влажные клубни на тёрке, замешивала с яйцом и пригоршней муки, набирала белой массы в половник и отпускала в сковородку с раскалённым маслом. Корочка по краю драника похрустывала на зубах крошечными чипсинками.
Последний праздничный драник Ванечка оставлял себе на вечер — клал на блюдце и накрывал другим. Драник за день остывал, менял вкус, делался плотным, но хранил воспоминание о бабушкиной любви: падал комочком Ванечке в живот, лежал там в темноте, как в могилке, и приятно питал своими соками до следующего утра.
На своё последнее Девятое Ванечка проснулся от стука по подоконнику — подумал, дождь, но оказалось, это голубь там клацал по серой жести когтями на озябших чешуйчатых лапах. К майским всегда возвращались холода, даже если под Первое погода расходилась и путевые рабочие уже вовсю пили пиво в прозрачном парке тридцатилетия Октября. Так и вчера: к обеду в небе закрутило из облаков спираль, как воронку приставили сверху к городку, и через неё вытянули разом всю ленивую весну с ветерками и пылью, а вместо накачали мёрзлого воздуха.
Ванечка выбрался из кроватки и в пижаме с котятами и зайчатами в костюмах цирковых артистов вышел на кухню. Бабушка хмурилась возле кухонного стола, перед ней на деревянной с подпалинами доске лежали разрезанные надвое клубни.
— Ну ты глянь, — сказала бабушка. — Погнило всё.
Ванечка посмотрел: на одних клубнях гниль слегка проступила сероватым румянцем — в школьной столовой такие запросто пустили бы на пюре — а другие уже разъела изнутри и поблескивала слизью, как кристаллы халцедона внутри расколотого надвое булыжника.
Вместо поджаристых драников на завтрак была серая овсянка, её даже кусочки банана не развеселили, развалились во рту сладковатой массой. Ванечка половину съел, а половину размазал по тарелке.
— Ты, Ванечка, по сторонам там смотри, — сказала бабушка, когда они уже оделись, а мама достала из шкафа и отряхнула от пыли прибитого гвоздиками к рейкам их домашнего, Ванечкиного прадеда с седым чубом, с густыми бровями, в застёгнутом на все пуговицы старомодном пиджаке с маленьким треугольным лацканом и обильным блоком орденских планок.
Ванечка обнял бабушку, уткнулся лицом в пахнувший подсолнечным маслом передник.
— Зинаида Николаевна, ну что там может случиться, праздник ведь, — сказала мама. — Глупая ты, Татьяна, женщина, — ответила бабушка — жизни не знаешь. А ты, Ванечка, прадедушку не выпускай. Рукавички вот не забудь, чтобы руки не мёрзли.
И натянула ему на ладони вязаные варежки, белые с красным пиксельным петушком между двумя рядами таких же деревьев.
В варежках Ванечке сразу стало жарко, тепло потянулось вверх по рукам, от ладоней к плечам и дальше по всему телу, даже под шапкой с помпоном зачесалось. Мама подхватила его вместе с домашним на рейках и они вышли из дома.
Через двор тянулась чёрная лужа — она даже летом не высыхала до конца, только замерзала по зиме, а весной оттаивала снова. На другой стороне лужи приблудный чёрный пёс рыл под оградкой у подъезда: фыркал, рычал, топорщил уши и хвост. Почуял людей, поднял морду в крошках глины, коротко рыкнул, будто не решил ещё, стоит ли облаивать Ванечку с мамой, чтобы припугнуть, или пусть себе идут. Ванечка остановился, стоял с домашним в руках и смотрел на пса. — Не бойся, он через воду не пойдёт, — сказала мама. И вправду: пёс встал у края лужи, упёрся лапами в сырую глину, посмотрел на людей чёрными дурными глазами, ещё раз рыкнул и вернулся к забору.
Идти им было недалеко, минут десять до станции, а там дождаться электрички на Москву. Если повезёт, приедет со Взлётной, быстрая, на ней до Павелецкого всего две остановки, а если нет, придётся ехать на долгой узуновской, и стоять в тамбуре до самого Коломенского. Им одновременно и повезло, и не повезло — приехала долгая, из Барыбино, но свободные места в вагонах ещё оставались, и Ванечка с мамой сели на фанерный диван, спиной по ходу поезда, напротив мужчины в камуфляжном ватнике, с костылями и пустой до колена правой штаниной. Лицо у мужчины оказалось тоже неполное, посечённое чем-то хищным и мелким, как наждачкой прошли — все выступающие части выглядели стёртыми.
Ванечка смотрел на мужчину из-под домашнего на рейках, но мужчина его хитрость раскрыл и взгляд заметил.
— Смотришь? — спросил он Ванечку. — Ну смотри. Мне не жалко. А это кто у тебя? — Это прадедушка, — сказал Ванечка. — Он наш герой, домашний. — Я тоже герой, — сказал мужчина. — Глянь. Он расстегнул волосатой рукой ватник и показал Ванечке три серебряных креста на красном банте с белой строчкой — в ряд. — Ты мамке своей скажи. Три «мужика» у дяди. Видишь? Три! Я, получается, сам втройне мужик. Скажи, скажи мамке. — Мам, — сказал Ванечка. — Не разговаривай с незнакомыми, сынок, — ответила мама. — Так давай познакомимся, — мужчина заулыбался своим стёртым лицом. — Меня Толик зовут. А тебя как? — А меня муж в Москве ждёт, — сказала мама. — На вокзале. — Нет у тебя мужа, — наклонился вперёд Толик. — У тебя глаза голодные и бегают. Я таких, как ты, повидал. Зовут-то как? Ты не бойся, не обижу. А если чего, то у меня вон чего.
Толик сунул руку в карман ватника и вытащил оттуда гранату, ребристую, как шоколадная плитка, с торчащим сверху серым черенком запала.
Ванечка гранату видел только в кино, и смотрел теперь не на посечённое лицо Толика, а на неё.
Толик спрятал гранату обратно в карман, а мама прижала Ванечку к себе, вытащила из пространства между лавками, и пока Толик подтягивался на своих костылях, протолкалась с ними обоими — Ванечкой и домашним — сквозь людей в конец вагона, к разболтанной двери с закрашенным белой краской окном. Толик застрял где-то позади, а они добрались до конца следующего вагона и сели там на такой же фанерный диван, спрятались за его тёмно-бурой спинкой. Электричка как раз остановилась в Коломенском, люди вошли и вышли, а когда тронулась снова, Ванечка увидел Толика на платформе, он топтался на костылях и озирался вокруг — наверное, искал их с мамой.
— Никогда, Ванечка, не разговаривай с незнакомыми дядями и тётями, — повторила мама. — Пусть лучше думают, что ты глухой или немой, тогда не тронут.
Напротив них теперь сидела древняя старушка, закутанная в платки и оттого похожая на ростовую куклу с мягким лицом в глубоких и мелких морщинах. Она держала перед собой корзину, накрытую сероватым полотенцем в застиранных жёлто-бурых пятнах, доставала из-под полотенца куски белой пищи, похожей на сушёный творог, тянула себе в рот и жевала сухими губами и пустыми дёснами. Когда мама договорила, старушка хихикнула сморщенным голосом, и белые крошки посыпалась изо рта на заплёванный пол.
Ванечка и мама вышли на Павелецком и перешли Садовое по подземному тоннелю. На мраморных ступенях вестибюля метро тошнило красным человека с опухшей головой и в перепачканной одежде, а рядом с ним сидя дремал другой человек, похожий на кучу тряпок, пропитанную перебродившей мочой.
Прозвенел над ухом трамвай с дымчато-коричневыми окнами. Свет внутри салона был такой, что казалось, пассажиры там тоже дымятся, вьются клубами, как дружелюбные привидения. Ванечка потянул маму к трамваю, но мама сказала: нет, давай лучше пешком, час в поезде сидели, здесь недалеко, нужно хоть по воздуху пройтись.
— Смотри, вот мы где, — мама подвела Ванечку к городской карте на ребристой металлической ноге, показала на красную точку на пересечении Садового и улицы Новокузнецкая. — А надо нам сюда, — она переместила палец к самому центру паутины колец и проспектов, где свернулся паучком Кремль.
Ванечка с мамой зашагали по Новокузнецкой, мимо старинных особняков с завитушками, мимо чистой и скучной жёлтой церкви, мимо кирпичных домов-свечек. Возле станции метро свернули на Пятницкую — улица показалась Ванечке знакомой, как у них в городке, в районе исторического центра, где имелась похожая, с такими же небольшими домиками. Бабушка говорила, с крепостных времён эта улица осталась, но Ванечка не понимал пока, что это значит.
Они перешли узкую речку по узкому мосту, затем поднялись на другой мост, широкий и громкий, с машинами в шесть рядов, а когда дошли до середины, мама остановилась, сжала Ванечкину ладонь и сказала: смотри, Кремль.
Даже в облачный день Кремль блестел, как свежий гуталин, или как выдавленная из тюбика краска «Жжёная кость». Глубокий чёрный цвет манил, тянул к себе. Иногда снизу от земли по стенам и башням пробегали быстрые волны, чуть заметные колебания, вроде судорог или дрожи, поднимались к небу, наполняли муаром воздух над стенами и уходили в эфир, пропадали в вышине.
Звёзды на башнях мерцали горячими угольками. Люди на мосту стояли неподвижно, зачарованные тёмной красотой, держались остывающими руками за гранитный парапет, смотрели на башни чёрными глазами.
На Васильевском спуске уже собрались для праздничного шествия мужчины и женщины, иногда между ними попадались и дети. Над ними вторым рядом лиц поднимались домашние на рейках. Когда Ванечка с мамой подошли к хвосту колонны, её голова тронулась с места где-то далеко впереди, и лица домашних дрогнули волной, заколыхались листьями, раздулись маленькими парусами, потянули толпу в дымную даль, огороженную по бокам красными флагами. Толпа двинулась по Васильевскому спуску, поплыла, раскачиваясь из стороны в сторону тысячами человеческих маятников.
Ванечка покрепче сжал деревянную рейку и тоже медленно поплыл, качаясь в человеческом потоке, а мама шла рядом.
Скоро ему снова стало жарко, он отдал домашнего маме и стянул варежки.
Тут же Ванечка почувствовал разогретой кожей острый ветерок — он сквозил между людьми в колонне, кружил, цеплял холодом, забирался под манжеты, так, что захотелось обратно надеть варежки, пусть лучше жарко будет, но высокий человек справа с портретом мёртвого генерала на рейках толкнул Ванечку, качнувшись в ритме ходьбы, варежки выпали из рук на брусчатку и тут же исчезли под ногами взрослых.
Ванечка потянулся к маме, но только край её пальто увидел между чужими людьми. Пока он возился с варежками, маму утянуло в толпу, а потом шествие вдруг дёрнулось далеко впереди, коротко сбилось с шага и люди в нём перемешались. В секунду вокруг стало темно от незнакомых животов и спин, только плыли сверху на рейках похожие друг на друга домашние. Ванечке бы закричать, чтобы мама обернулась и нашла его, но он растерялся от внезапности происходящего и промолчал.
Ванечка тогда присел на корточки, чтобы найти в просветах между ногами мамины чёрные сапоги на толстом слоёном каблуке, но ног было слишком много, и мелькали они слишком быстро. В животе у Ванечки сделалось пусто, будто всё его существо разом проголодалось.
Ударили куранты на чёрной Спасской башне, и из-под аспидной стены, как новорожденные паучки из лопнувшего паучьего яйца, полезли существа, похожие на гигантских кузнечиков на саранчиных ногах коленками назад, с насекомыми головами, непроницаемыми овалами фасеточных глаз и крючковатыми жвалами на месте рта. На существах развевались обрывки человеческой одежды: наполовину истлевший лётный шлем, лопнувшая вдоль шва на спине серая шинель, сапоги с оторванной подошвой. Существа побежали в сторону шествия, раскачивая для равновесия лапами с крючками на концах, а люди вокруг — все, кроме Ванечки — словно не замечали их, шли себе и шли, несли своих домашних.
Первым к толпе бежал огромный, в два человеческих роста, саранчиный солдат в круглой древней каске с ржавой дырой над виском и в портупее вокруг хитиновой груди. Солдат подскочил к женщине в сиреневом пуховике, ударил её лапой в грудь. Женщина запнулась на ходу, закашлялась, будто слюной поперхнулась, заколебался над ней чёрно-белый домашний — фронтовик в полевой гимнастёрке и пилотке — а затем изо рта женщины вылетело на холодный воздух белое светящееся облачко, формой и размером похожее на зефирку. Саранчиный солдат раздвинул жвалы, выпростал из пасти гибкое длинное жало, прищёлкнул им в воздухе, как кнутом, обхватил зефирку и затянул в себя. Женщина икнула, гукнула внутренностями, обернулась по сторонам удивлённым лицом и переложила своего домашнего поудобнее в ладонях, как и не было ничего.
За солдатом бежали другие существа, пощёлкивали жвалами, клекотали, переговариваясь друг с другом на своём насекомом языке, подпрыгивали на вывернутых суставах, вышибали из людей белые зефирки и глотали их, а люди только срыгивали и покашливали, похлопывали себя ладонями по груди.
Ванечка тогда опустился на четвереньки и пополз между ногами взрослых, царапая о брусчатку ладони, уворачиваясь от кроссовок и сапог. Ему тяжело и мягко наступили на пальцы, внутри ладони хрустнуло и тут же онемело, он вскрикнул, отдёрнул руку, пополз дальше, и полз, пока не добрался до тротуара. Там он поднялся на ноги и побежал к мосту.
На середине моста Ванечка остановился и посмотрел назад.
Разноголовая толпа наползала на Васильевский спуск, поднималась человеческим паводком к Лобному месту, к Мавзолею, к антрацитовым могилам в чёрной стене, к Вечному огню, а между людьми тут и там поднимались великанами невидимые никому, кроме Ванечки, гигантские насекомые. Солдат в древней каске с дырой над виском замер на той стороне реки и шарил, шарил в пространстве овалами чёрных фасеточных глаз, клекотал, прищёлкивал, а когда разглядел на другом берегу Ванечку, протянул в его сторону лапу с крючком и защёлкал громче, перешёл на тонкий свист, и тут же другие насекомые остановились, прекратили собирать светящиеся зефирки в толпе подмёрзших взрослых и тоже обернулись, и теперь все смотрели на него.
Широкая гранитная лестница спускалась с моста вниз, к набережной. Вход на лестницу перегородили полосатым строительным полотном, каким обносят стройплощадки, канавы и открытые люки — растянутое на рамке из ржавых уголков полотно похлопывало на ветру. Кто-то перерезал сбоку три пластмассовые стяжки, крепившие полотно к уголку, и там открылась узкая щель, взрослому — одним глазом заглянуть.
Ванечка пролез в щель сначала одной ногой, потом головой в завязанной под подбородком шапке, и выбрался на гранитные ступени, загаженные голубями и усыпанные мелким мусором.
Он бегом спустился по лестнице на строительную площадку из утоптанной рыжей глины. С двух сторон площадку огораживал забор из гофрированной жести, а вместо третьей стены небо закрывало высокое здание без окон, под ним ютилась заброшенная с виду бытовка, бело-голубая, с облупившимся логотипом «Почты России» на стене. Здесь и там из поверхности площадки торчали огрызки арматуры с налипшими кусками бетона, издалека похожими на толстые пыльные цветы, в центре поднимался бетонный колодец Мосводоканала, запечатанный круглым люком. Звуки городской жизни почти не долетали сюда, только шумели где-то вдали равномерным гулом.
Ванечка забрался на край колодца, сел, поднял к лицу озябшие ладошки, подул на них, чтобы согреть. Он хотел заплакать от того, что потерялся, но не получилось — в носу защипало, а слёзы куда-то делись, словно тоже замёрзли у него внутри и теперь их нужно было растопить, чтобы оттаяли, а как это сделать, он не знал. Он сидел там, маленький и укутанный в неуклюжую свою одежду, и только вздрогнул и зажмурился, когда позади него на утрамбованную глину опустились с глухим ударом хитиновые лапы и раздался насекомый клёкот.
Когда саранча ушла и унесла Ванечкину зефирку, из бытовки в углу строительной площадки появился человек в рабочем комбинезоне. Он сперва осторожно приоткрыл дверь, осмотрелся по сторонам, потом подошёл к неподвижному детскому тельцу на крышке бетонного колодца, поднял его на руки — легко, как куклу — и понёс к себе. Окошко в стене бытовки закрывал перевёрнутый газетный лист. «Из коня корм: европейцы ели мясо лошадей, принимая его за говядину» — такой на нём значился заголовок.
Изнутри бытовку освещала чертёжная лампа на сбитом из досок и заваленном бумагами столе. По стенам висели листы формата А3 с рисунками и чертежами в пояснительных стрелках. Чертежи изображали гигантских насекомых, их личинки и похожие на скафандры куколки. Был здесь и рисунок зефирки — пористой в разрезе, похожей изнутри на губку для посуды — была схема, где она расположена в человеческом теле, и наскоро, но умело сделанные карандашные наброски: голова солдата в древней каске, насекомые конечности с крючками на концах, серповидные жвалы, усики и фасеточные глаза.
Человек скинул локтём бумаги на пол, положил на стол Ванечку.
— Что, дружок, — сказал он. — Не сбежал от кремлёвских?
Вечером Девятого человек в рабочем комбинезоне опустил тело Ванечки, плотно спелёнатое в джутовый почтовый мешок, в колодец Мосводоканала, и Ванечка поплыл по течению подземной реки Неглинки, вдоль древних стен из клеймённого ещё императорской печатью кирпича. Плескались по сторонам чёрные волны, стучали за стенами поезда метро, а он плыл, плыл, как бандероль в будущее, к берегу тайного подземного озера, чтобы однажды проснуться ради ненависти и мести.
В городе тем временем начался праздничный салют.