Бритва для генерала
Несколько секунд после пробуждения смерти нет.
Косо падает оранжевый свет на оштукатуренную кирпичную стену дома напротив, похотливо бормочут голуби на жестяном карнизе, с механическим звуком ползут вверх рольставни на соседском окне.
Потом кусок плоти со сломанным кодом — часовая бомба справа под диафрагмой, мой ежечасно растущий убийца — посылает по нервам сигнал, и смерть возвращается как спазм, как вколоченный в живот гвоздь, как огненное облако с протянутой сквозь него нитью дыхания.
После утренней дозы трамадола я лежу, прижавшись спиной и затылком к белой прохладной стене, и боль слезает с меня лоскутами, кожей после солнечного ожога.
Бомбу в моём правом подреберье нашёл доктор М., бывший житель Васильевского острова — на кушетке в арендованном кабинете на первом этаже частной клиники, построенной во времена одной из мёртвых империй, в городе на дне миллионы лет назад исчезнувшего Паннонского моря.
Мы встретились в тот день у дверей — М. опоздал и пристёгивал дорожный велосипед к обросшему ржавой шкурой железному кольцу в стене. Он протянул перепачканную чёрным руку, стиснул мне ладонь длинными, как лапка богомола, пальцами.
— Цепь. — сказал М., — Слетела. Пришлось чинить. Вы проходите, готовьтесь там.
Я лёг на кушетку возле окна. В просвет между шторами, по ту сторону деревянных рам морщилась корой старая липа — их много росло в городе, везде, на каждой улице.
В мае липы цвели, липовый запах тёк в открытые форточки, поднимался до потолка, город тонул в нём, улицы и квартиры заливало этим запахом.
К июню липы усыпали асфальт под деревьями жёлтой пылью. На брусчатом спуске от крепости к реке будто канареечным снегом заносило дорогу, он собирался сугробиками вдоль бордюров, выравнивал щели между булыжниками.
Я наскоро заснул на кушетке, пока ждал М., и мне успели присниться призраки имперских врачей: от их бород слабо пахло сигарами и кёльнской водой, они смотрели свысока на пациентов в приёмном покое, в стеклянных шкафах на тёмных склянках белели этикетки: Laudanum, Cocainum hydrochloricum.
Доктор М. вошёл в кабинет, пристроил на столе ноутбук с потёртым экраном, засопел, набирая воздух, и выдал, наконец, с петербургской прямотой: Полгода. У вас осталось примерно полгода.
Детали, — он сказал, — покажет только более глубокое обследование, можно запросить второе мнение, собрать консилиум, но поражение налицо, результатов биопсии и чёрно-белой карты КТ на экране старого ноута для общего диагноза достаточно. Вот же она, — он сказал, — приложите руку. Справа под рёбрами. Надавите, только не сильно. Чувствуете?
Я провалился пальцами в пустоту внутри себя, и нащупал в темноте часовую бомбу. У неё были гладкие края, размером и формой она напоминала два теннисных мяча, сросшихся в один.
Из кабинета доктора М. я ходил мимо Народного театра, пивбара Mazut и бетонного готического собора, всегда закрытого и пыльного, хотя сад вокруг него выглядел ухоженным, опрятным, с розовыми кустами, с прополотыми клумбами. Стена, затянутая диким виноградом, заросли бугенвилеи, древняя, ещё османами положенная брусчатка — из-под балканской штукатурки подмигивала Италия, не менее настоящая, чем протарахтевшая мимо китайская реплика «Веспы».
Я свернул налево и вышел к другой церкви, православной, узкой и вытянутой, похожей на поставленный на-попа истребитель с мозаикой архистратига Михаила на крыльях и крестом на носу. В отдалении между домами поднимался ещё один крест — он торчал из барочного купола, очертаниями напоминавшего примятую шляпу.
Может — думал я — ничего бы не случилось, смотри я поменьше на все эти кресты и купола, на сети контрфорсов и аркбутанов, растянутые вокруг алтаря мёртвого бога, и побольше — на барочные локоны, мраморные парадные, лабиринты ландшафтных парков с лодочками на озере? Может, тогда бомба не поселилась бы у меня в животе, не отдавала бы судорогами под богомольими пальцами доктора М. сквозь голубоватую пену трамадольного тумана?
Я свернул на городской блошиный рынок, небольшую площадь в тени двух рядов лип, поднимавшихся зелёной шевелюрой между раскалёнными крышами домов. В углу гудел вытяжкой гриль, напротив разливали пиво из жёлтой бочки, а посередине продавали вещи из прошлой жизни, вещи-долгожители, сделанные прочнее, чем их бывшие владельцы, вещи-мечты о вечной жизни в окружении патефонов, радиол, печатных машинок, столовых сервизов с дельфтским узором, прозрачных на просвет кофейных чашек и толстостенных хрустальных фужеров, раскладывавших солнечные лучи на крошечные радуги. Я рассматривал на ходу открытки с видами весны и лета, осколки мировой войны — фуражки необычной формы, узкие погоны, гербовые пуговицы мундиров, обломанный кортик — гладил минералы неизвестных пород, пачкал пальцы в невидимой саже времени. Опасная бритва на белой нитяной скатерти привлекла моё внимание — тяжёлый и толстый клинок выглядывал из чёрных эбонитовых ножен, блестел полосами заточки. Я раскрыл бритву, поводил перед собой в воздухе — влево, наверх, вправо и вниз, по траектории воображаемой восьмёрки — увесистая и добротная, она сама знала, куда ей поворачивать, двигала моей рукой, естественно и уверенно.
— Это же он, это же <…> ! — голос позади меня назвал знакомую фамилию. — Кто, кто там? Где? — Мясник, — завторили приглушённо другие голоса, — Это он, узнаешь, Марко? — Я думал, убили его. — Да он нас с тобой переживёт! — Приехал! — Что ему здесь нужно?
Я обернулся. На крошечном экране ретро-телевизора с антенной, похожей на решётку гриля, сквозь песчаную бурю ретро-глитча шёл Генерал. За прошедшие с окончания Войны годы он стал ещё больше и глаже — ксенобит, гигантский человекообразный жировик в кротовьих очках слепца. Генерал садился в чёрный автомобиль, солнце бликовало на лысом затылке, камера поворачивалась и машина набирала ход вдоль липовой аллеи — эти липы ни с чем невозможно было спутать, они росли здесь повсюду.
Тогда я подумал: почему я должен уходить один? Если всё решено и через полгода кусок сумасшедшей плоти разрастётся и вытолкнет меня из тела, почему я не могу оставить после себя немного справедливости?
Осуществить возмездие, взять на себя все рычаги и штурвалы, стать рукоделом смерти, а не просто ещё одним её изделием?
Я ушёл домой с опасной бритвой в кармане.
На весь свой последний июль я уехал из города на бывший остров посреди миллионы лет назад исчезнувшего моря — на трёхглавую, как на гербе и деньгах, гору, в спа-отель с бассейном, наполненным минеральной водой, с детским аквапарком, подъёмником и баром апре-ски, где на стенах висят фото знаменитых постояльцев с красными глазами на сплющенных вспышкой лицах.
Мне нравилось смотреть из окна номера на невыносимо голубой бассейн внизу — к полудню его заполняли дети, их родители и гувернёры, матери и отцы семейств, их любовники и любовницы. Каждый человек был учтён, каждая собачка, каждый младенец — под присмотром, под увеличительным стеклом, на ладони, в деталях, нагишом, возле бассейна, на веранде для завтраков, на скамейке в панорамной сауне. Праздность делала каждого постояльца лёгкой мишенью — для изучения, классификации, убийства.
Я привёз с собой в отель опасную бритву и последнюю сигарету — курить я бросил двадцать лет назад, хотя всегда знал, что до конца так и не смогу, боролся с искушением все эти годы. Я не сомневался, что когда дело будет сделано, мне захочется затянуться над свежим трупом.
Я никогда не встречал Генерала лично, ни один сыщик не нашёл бы между нами никакой связи, кроме одного факта: все знали, что Генерал поселился здесь же, в отеле на трёхглавой горе. Об этом нам каждый день напоминали в новостях.
Студенты протестовали возле ворот вторую неделю: стояли, лежали, сидели там под плакатами с названиями сожжённых деревень, с фотографиями убитых детей — взывали к Эриниям, будто никто из них не был в состоянии отомстить сам, лично, только следовать за убийцей, ставить на нём метку, держать на лысом затылке Генерала невидимый прицел судьбы.
Я тоже прошёл сквозь их молчаливый строй, когда приехал — студенты встали вдоль дороги, подняли свои плакаты, и жёлтое такси с минуту ползло вдоль улиц разрушенного города с мёртвым велосипедистом у обочины.
Сотрудник службы безопасности отеля заглянул в салон, просканировал чёрными очками внутренности автомобиля, удостоверился, что человек на заднем сиденьи не похож на студента, кивнул и открыл ворота.
Я опасался, что он разгадает мои намерения, по одному ему известному протоколу определит мой замысел, но всё прошло гладко — опасную бритву в кармане, последнюю сигарету в дорожном несессере и часовую бомбу в животе я провёз незамеченными.
Впервые я увидел Генерала за ужином.
Он пришёл в ресторан поздно, когда разошлись посетители с детьми. В зале остались уставшие официанты, три парочки здесь и там, и я. Генерала сопровождала женщина, вероятно, одна из его любовниц, строго одетая в чёрно-белое.
Метрдотель проводил Генерала и женщину за дальний столик для особых гостей. Он семенил перед ними, тянул в подобострастном жесте шею и руку, как визирь перед султаном на восточной миниатюре. Я подумал, наблюдая за изгибами его позвоночника, изучал ли Генерал военное наследие Османов, опыт маршей смерти, науку вырывать мёртвых младенцев из рук матерей — и успел ли передать эти премудрости молодым офицерам Империи, например, на своём спецкурсе на факультете карательных операций?
Генерал попросил бутылку довоенного пино нуара. Я и приблизительно не представлял, сколько она стоит — после того, как многолетняя жара выжгла виноградники, сперва в долине Жиронды, а ещё через пять лет в Бургундии и Нижней Австрии, настоящее, не синтетическое вино, даже из-под Кракова, оставалось только в погребах коллекционеров и в винных шкафах бессмысленно дорогих ресторанов.
Бутылку внесли в зал, как троицу Рублёва.
Бургундский бокал, сделанный так, чтобы каждая капля в нём звучала оперным певцом на сцене античного амфитеатра, в жирной, с жёлтыми пятнами старых ожогов, руке Генерала мало чем отличался от стопки водки или жестяной кружки с бункерным чифирём. Первое, что он сделал, когда сомелье разлил вино — опрокинул его на скатерть и на свою белую рубашку военного покроя. Он не видел выжженными глазами стремительно распускающегося рубинового цветка, но наверняка почувствовал холодок на коже, будто мёртвые монстры его разбитого штаба выползли из ада и расселись по сторонам, как на фото времён Ополчения — а может, они и так всегда толпились вокруг него, с головы до ног покрытого кровавой пеной. Женщина в чёрно-белом встала из-за стола, взяла салфетку, наклонилась к Генералу — юбка натянулась вдоль бёдер — и повязала её на генеральскую грудь, жёстким накрахмаленным сгибом вниз.
Это было точное, много раз повторённое движение — ни одна любовница не смогла бы так, только опытная сиделка.
Я наблюдал за ними из тени фикуса. В листьях устроили колонию мухи, они летали вокруг моей головы, пикировали на еду в моей тарелке. Я хотел остаться незамеченным, сидел неподвижно, не отгонял их, делил с мухами порцию запечённой форели с пастернаком под травяным соусом. Впереди, в туннеле будущего бликами на рельсах отсвечивала наша смерть, сначала его, затем моя, она ещё не слепила глаза, только подбиралась к станции назначения, и я неожиданно для себя испытал благодарность к женщине рядом с Генералом: каждый приговорённый заслуживает последнего ужина.
Мне не хватит изобразительной силы, чтобы описать убийственную жару, не хватит слов, чтобы передать эффект, когда воздух превращается в булыжник из каменки в финской бане — брызни на него водой, она зашипит, испаряясь, и не успеешь опомниться, как перегретый пар сварит в лёгких гроздь альвеол.
Таким был день назначенной казни Генерала, московского мясника, карателя из Алеппо, мариупольского палача, слепого борова смерти: я вышел из номера, спустился вниз в прохладном лифте, прошёл сквозь освежающий полумрак фойе, и оказался внутри раскалённого камня.
Бомба внутри меня набирала под солнцем убойную силу — она уже достаточно выросла, чтобы уничтожить меня прямо здесь, она положила мне в карман мягкого банного халата древнюю опасную бритву.
Бомба торопила меня.
Когда я пришёл к бассейну, Генерал и женщина стояли по грудь в минеральной воде: женщина обнимала его за шею, прижимала плоский живот к его огромному телу — всё же любовница, а не сиделка.
Я думал: что должно было произойти, чтобы мы с генералом стали друзьями? Могло ли вообще такое случиться? Я покинул Империю ещё до того, как она провозгласила себя Империей — открыто, а не только в головах безумцев на жаловании. Тогда многим казалось, что эти чудовищные слухи — Чёрный кремль, Ритуал Мёртвых Детей — лишь проекции наших иррациональных страхов, и в историческом смысле ничего не значат, возможно, ничего из этого в реальности вообще не существовало. Те, кто остался, возвышались, становились чиновниками, прорабами ужаса, и если бы мне тоже довелось пройти через войну и не сойти с ума от отвращения и стыда, внешне в моей жизни ничего бы не изменилось — в силу квантовой предопределённости я оказался бы здесь же, в этом же отеле, у этого же бассейна, в этом же халате. Генерал точно так же стоял бы в воде, — огромный, заметный издалека, с руками-вёслами, а я — его полная противоположность, тощий, прячущий лицо под козырьком выцветшей кепки — возле бара. Мы были бы с ним как Скарамучча и Пульчинелла, Толстый и Тонкий, у нас нашлись бы темы для разговора: что следом за виноградниками исчезают плантации кофе, что отдых на южных морях потерял смысл, что Лазурный берег уже который май превращается в обезлюдевшую и выгоревшую мёртвую зону. Мы бы говорили, а в кармане моего мягкого банного халата точно так же, как и сейчас, лежала бы древняя опасная бритва с тяжёлым и толстым клинком — побрившись утром, я забывчиво положил бы её в карман, это ни у кого не вызвало бы подозрений.
Я занял место во втором ряду шезлонгов, как в цирке, чуть выше арены бассейна со стеклянным бортом — сквозь него снаружи были видны тела в воде: ноги, задницы, спины, груди. Я ждал удобного момента.
Генерал и женщина выбрались из воды и отправились в бар, в тень тростникового навеса. Пока он натягивал халат, я и ещё с полсотни постояльцев в деталях рассмотрели шрамы на его бесформенном теле. В последний день Войны, когда ракета пробила перекрытия Генерального штаба, он оставался там один, отпустил даже адьютанта. Позже фанаты свергнутого диктатора говорили: проявил мужество, несгибаемую волю, подал пример доблести — и прочие газетные штампы — но я не сомневался, что это была сделка. Он пошёл на неё из страха перед неминуемым позором и публичной казнью. Он отдал полтора метра кишок, селезёнку, глаза, часть лёгкого и несколько мелких костей, чтобы не платить другую цену, обменял несколько лет спокойствия на собственное мясо. Военный трибунал сделку принял, но я — нет.
Я двинулся в его сторону, сжимая в кармане бритву.
Пот испарялся и шипел на коже, мир дрожал и вибрировал перед обмороком, клетки мозга умирали на жаре одна за другой, уплывали серой жижей, растаявшим нейрольдом. Частью сознания, не захваченной аурой, я попросил чашку эспрессо.
Пока бармен готовил напиток, я прошёл мимо пивных кранов — оранжевого, зелёного и синего — мимо трёх девушек в купальниках одной модели, мимо парня рядом с ними в плавках того же бренда, все они выглядели слишком спортивно, слишком одинаково-безупречно для обычных посетителей. Я отмечал сходства, детали, мой мозг работал на повышенных оборотах, вёл меня к цели: к сонной артерии, тонувшей в жировых складках на шее Генерала.
Женщина поднялась мне навстречу.
Я впервые рассмотрел её вблизи. Бесстрастный цепкий взгляд охотницы, экономные движения профессиональной убийцы: так могла двигаться только телохранительница, анти-Эриния, а не сиделка и не любовница — это всё были роли, чтобы отвлечь внимание. Она видела меня насквозь, знала о моём намерении, её было не обмануть, как простака из службы безопасности. Я сжал в кармане бритву, хотел втиснуть её внутрь себя, спрятать между костей, мышц и сухожилий, чтобы она стала частью моего тела.
Женщина поравнялась со мной, коротко кивнула головой и над её плечом показалось небольшое чёрное животное. Мне не было видно в тени барного навеса, какое именно, то ли соболь, то ли хорёк, я заметил только общие очертания, сжавшуюся перед прыжком пружину гибкого хищного тела, и понял: это конец. Сейчас эта тварь перережет мне горло мелкими алмазными зубами.
Я успел подумать обо всём.
О бомбе в животе под диафрагмой, о богомольих лапках доктора М., о том, как хотел превратить собственную смерть в акт справедливости, возмездия — и о том, как это грозное слово превратилось в помарку на полях, в зачёркнутую фразу, в несколько неряшливо выведенных букв, обернулось измышлением умирающего.
В следующую секунду животное на плече женщины разлетелось по её груди и плечам чёрными волосами, стало тем, чем оно и было — мимолётной аберрацией зрения, моментальной галлюцинацией, рассыпавшейся причёской. Женщина прошла мимо, а я остался один на один со своим испугом, погасшей решимостью, дрожащими руками и голосом бармена, протянувшего мне чашку с каплей огненного эспрессо на дне.
Я видел перед собой жирную, короткую и голую шею Генерала, но всё был кончено: он снова избежал расплаты. Я выпил свой кофе, поднялся с колотящимся сердцем в номер и остаток дня провёл в тени штор, под кондиционером.
День спустя, незадолго перед возвращением в город я стоял на балконе горного спа-отеля, а надо мной, над голубым бассейном, над тройной, как на гербе и деньгах, вершиной, летали ласточки.
Они захватили свою часть отеля со дня его постройки — соорудили в каждом углу под потолком гнёзда из слюны и грязи, похожие на глиняные грозди берберских деревень в Атласских горах Марокко, и теперь ныряли одна за другой в чёрные входы: стремительные, хищные, в чёрно-белых боевых нарядах, со скатанными в протеиновый шарик мёртвыми насекомыми в клювах. Они скармливали трупики мух и жуков птенцам внутри гнёзд и снова улетали охотиться, тысячи, сотни тысяч ласточек. Они не разбирали, где чьё гнездо и где чей птенец — они кормили тех, кто громче кричал, кто оказывался ближе, всех, и своих, и чужих.
Ласточки были повсюду: в воздухе, над водой, в тени, в невыносимом солнечном свете. Рвали крыльями лоскуты сигаретного дыма, отражались в поляризованных окнах, в глазах протестующих у ворот студентов, в тёмных очках агентов службы безопасности.
Ласточки были как смерть и возмездие.
Хаотичная, идеально отлаженная, случайная, повсеместно присутствующая и равномерно распределённая система атомов смерти, почти неощутимых ударов справедливого возмездия. Среди них для каждого был отмерен один, особенный, после которого не будет уже ничего. Я хотел нанести такой удар Генералу, хотел протолкнуть ему в глотку последний кусок боли, хотел, чтобы он сдох у меня на глазах — и не смог. Всё, что мне теперь оставалось — каждое утро прижиматься спиной и затылком к белой прохладной стене после первой дозы трамадола, ждать, пока ко мне прилетит моя чёрно-белая ласточка и внутри моего живота сработает часовой механизм.
Ещё полгода жизни, по словам доктора М.
От жалости к себе я закурил единственную сигарету. Омерзительный вкус пересушенного табака облепил язык, кровь отлила от головы, меня качнуло, я присел на изогнутый под Тонет металлический стул, и сидел на нём, борясь с тошнотой, пока изнутри не потянуло, наконец, тонким сквозняком никотиновой эйфории и я не поплыл, как в утренний туман, в тёплое влажное облако из отвращения и удовольствия.
Через два дня, листая у себя в квартире ленту новостей, я узнал, что на горной дороге неподалёку от известного спа-курорта погиб в аварии мясник Чёрного Кремля, побеждённый, но не осуждённый Генерал Империи, предводитель разбитой армии, один из самых ненавистных людей на Земле.
С ним в машине находилась некая женщина — она была за рулём и выжила. Репортёры писали, ей удалось направить взбесившийся автомобиль в сторону, на скалу за деревьями, так, что смерть настигла только Генерала, а водитель встречного грузовика и пассажиры автобуса отделались испугом. Вскоре женщина выписалась из больницы и отбыла в неизвестном направлении. Никаких комментариев у неё получить не удалось.