Чистые пруды
Ника не чувствовала голода, как и все мёртвые люди, а к холоду она давно привыкла и не замечала его. Зато лесные муравьи в её организме давно доели чешуйки сухой крови, истощили запас своих сил и теперь снуло ползали по муравейнику пустых артерий и вен. Из-за упадка муравьиных сил Ника уже не так легко, как раньше, отрывалась от заплёванной земли и летала медленно, будто плыла не по воздуху, а сквозь застывающую эпоксидную смолу.
От спящего дома-башни на берегу Битцевского парка расходились тропинки, протоптанные по земле людьми и небольшими животными, а также асфальтированные подъездные пути, проложенные рабочими согласно плану строительства.
Ника полетела над одной из тропинок в сторону города.
Заканчивалась октябрьская ночь, наползал со стороны проспекта механический шум, электрическая жизнь вытекала из системы проводов и свет жёлтых фонарей делался тусклее.
Навстречу Нике из темноты двора выдвинулась женщина. От женщины пахло сгоревшей в организме водкой, доставкой из абхазского кафе и засохшей на животе спермой. Женщина остановилась, упёрла кулаки в бёдра, поинтересовалась: Ты куда это, девочка? Школа ведь закрыта ещё.
Когда женщина заговорила, за грудиной внутри неё запульсировало белым светом похожее на зефирку облачко. Облачко мерцало в ритме живого человеческого сердца, неслышно просило Нику: съешь меня, съешь меня, съешь меня.
— Вы, наверное, Светлана, — сказала Ника. — Вы если нож будете искать, длинный такой, узкий, им ещё арбузы удобно резать, то он снизу кровати, скотчем приклеен. Не порежьтесь, когда доставать будете.
Женщина открыла для ответа рот, а когда понимание вошло в её голову, застыла с открытым ртом, как уснувшая рыба. Постояла, трезвея и увлажняясь изнутри слезами, потом спросила: отмучался, значит?
Ника кивнула.
— Как мне до Кремля добраться? — Спросила Ника. — Я в вашем городе давно была, всё забыла с тех пор.
Женщина махнула рукой в сторону пригорка, сказала безразлично: это на метро тебе надо. Ты наверх иди, мимо школы, а как обойдёшь её, будет улица Профсоюзная. По ней хоть налево, хоть направо. Метро здесь везде.
Ника полетела дальше, а женщина ещё повторяла в темноте: отмучался, значит. Отмучался.
Во дворе школы обрубком каменной шеи торчал пустой постамент из серого шершавого гранита. Когда школу только построили, над постаментом поднималась ноздреватая каменная голова, потом её убрали, а никакой новой не поставили, зато возвели вокруг школьного крыльца решётчатый короб из сваренных стальных прутьев — чтобы ученики с детства привыкали к необходимому уровню безопасности. На ночь и на время уроков короб запирали на клацающий стальной замок.
Ника обогнула школу и вскоре оказалась возле перекрёстка со светофором.
Улица Профсоюзная тянулась стрелкой компаса строго с севера на юг, а ночь катилась над ней справа налево: небо с одной стороны оставалось тёмным, а с другой начинало светлеть сквозь низкие тучи бледно-серым светом.
В десяти шагах перед Никой проявился в утреннем сумраке мужчина в кожаной куртке и кожаном картузе на кудрявом синтетическом меху. Мужчина пылил подошвами по асфальту, будто лист летел или жук полз. Возле густых придорожных кустов он остановился, вытянул из кармана бутылку пива, поддел крышку пластмассовой зажигалкой и выпил половину одним непрерывным глотком.
Постоял недолго с закрытыми глазами, подождал, пока живительная жидкость умягчит его высохшее нутро, отпил ещё немного, а остаток — с четверть бутылки — бережно пристроил под кустом.
И снова зашагал к метро — уже иначе, легко, не тяготясь более своим телом и силами гравитации.
Ника подобрала бутылку — из горлышка пахло хмелем и промежностью — отпила, но пиво только нагнало туману и опьянило сонных муравьёв внутри неё. Ника выблевала пенную жижу на сухую землю, напоила ею корни придорожного кустарника.
В наступающем свете столб с красной буквой «М» обозначал вход в бетонную воронку вестибюля метро. К воронке текли с разных сторон люди в осенней одежде. Метро в этом районе Москвы залегало неглубоко, и люди чувствовали ногами механические судороги, пробегавшие под поверхностью земли от промёрзших пустырей Алтуфьево до мусорных полигонов Саларьево.
Двое полицейских в чёрной форме с притороченным к ремням дубинками курили возле входа, оглядывали в четыре глаза приближающихся людей. Внутри вестибюля под самым потолком светилась красным огоньком камера наблюдения, а за ней ещё одна и ещё — когда выпивший пива мужчина в картузе спустился по ступеням, его лицо тут же подхватили и повели от одного объектива к другому, потом к следующему, потом ещё к одному, и так бесконечно. Камеры следили за людьми газами чёрной саранчи, всевидящими и хищными, искали пищу, белые зефирки.
Ни за что Нике нельзя было туда.
Она свернула перед ступенями, не дойдя до входа двух шагов. Обогнула столб с буквой «М», обошла отделанный полированным гранитом край бетонной воронки, и двинулась прочь, в неопределённом направлении, навстречу утренней толпе.
— Смотри, — толкнул один полицейский другого локтём. — Чего это она? — Эй, — крикнул он вслед Нике. — Эй, девочка! Ты это чего?
Ника лавировала между людьми, только на этот раз не взлетала, потому что тогда её тут же повалили бы и прижали к земле: никто не может летать на людях в Москве, кроме воробьёв, ворон и помойных голубей.
— Стой, стоять, — полицейские побросали окурки и рванули следом.
Подъехал автобус, похожий на аквариум с карпами в рыбном отделе магазина, открыл двери и выплеснул наружу человеческий улов — люди покатились, потекли, поползли к входу в подземку, слитно похожие друг на друга в слабом утреннем свете. Человеческая волна сбила полицейских с курса, потащила за собой, а когда схлынула в подземелье, никакой девочки в испачканных осенней лесной грязью кроссовках найк уже нигде не было.
— Ты видел? — Спросил один полицейский. — Забей, — ответил другой. — Пойдём лучше кофе из автомата ёбнем.
Дрожь подземных вен подсказывала Нике направление — к северу, где под самым Кремлём, в сплетении павильонов и переходов гудело сердце метрополитена, четыре древние станции, сросшиеся в один гранитный, бронзовый, мраморный, чугунный орган. Ей нужно было добраться туда незамеченной, раньше, чем её остановит патруль, или облает бродячая собака, испуганная её мёртвой сутью.
Местность вокруг станции метро заполняли корпуса бывших оборонных НИИ — каждый за забором из бетонных плит с натянутой поверху колючей проволокой, с пустыми будками охраны возле каждого шлагбаума и у каждых ворот. На нижних этажах зданий продолжалась скупая хозяйственная жизнь: гаражи, автосервисы и склады стройматериалов врастали в старый советский бетон. Из людей здесь круглосуточно обитали только сторожа, списанные из мужского рода по телесной и душевной немощи.
Ника протискивалась в щели между плитами заборов, пряталась за кустами и выпотрошенными оболочками мёртвых автомобилей, и так, скрываясь от посторонних глаз, оказалась с другой стороны квартала НИИ, в обжитом месте, где изгибались плавным полукругом трамвайные рельсы, а над остановкой висела жёлтая табличка с номерами маршрутов. Люди ходили неподалёку, смотрели из окон девятиэтажки и Ника решила спрятаться здесь, дождаться, пока стемнеет — и продолжить свой путь уже ночью.
Возле трамвайного круга на краю пустыря торчал заколоченный досками по периметру бывший салон красоты, давно потерявший своё назначение и название. Ника незаметно протиснулась внутрь сквозь неплотно прилегавшую дверь чёрного входа и нашла себе место в углу, подальше от окон. Со стен поверх строительного мусора, пустых шприцов, банок из-под пива, окурков, обломков мебели, обрезков досок и выдранных плинтусов смотрели друг на друга сквозь слой серой пыли две фотографии, мужская, с густыми бакенбардами, и женская, с высокой чёлкой и двумя прядями по краям. Они висели здесь много лет, как на двух могильных памятниках на крошечном кладбище для двух мёртвых любовников.
Перед закатом местные жители выгуливали на пустыре собак, и собаки выли и лаяли на бывший салон красоты — и тогда хозяева пристёгивали к ошейникам поводок и уводили псов домой, мало ли, кого они там почуяли, вдруг труп, бывало уже так, и не раз.
Ника пряталась в заброшенном салоне до вечера, а когда осенний свет иссяк в воздухе, вышла из своего укрытия и пошла вдоль трамвайных рельс по направлению в центр. Если по дороге ей попадался участок дороги, где не горели на столбах фонари, она низко летела над асфальтом сгустком медленного мёртвого ветра, но чаще просто шла в тени и замирала возле случайного дерева или у входа в подъезд, стоило показаться вдали патрульной машине. Обычных людей по пути Нике встречалось немного: прогноз обещал похолодание и дождь, и люди сидели по своим квартирам.
Она пролетела вдоль тихой улицы имени академика Вавилова, мимо просторного парка городской больницы, миновала палаццо профессорского квартала, оставила позади ампирные дворцы научных институтов. Уже заполночь последний трамвай прозвенел ей колокольчиком возле кирпичной стены Даниловского некрополя неподалёку от уснувшего рынка и ажурного чулочка Шуховской башни. По глухой подземной трубе перехода, чтобы не попасть в свет фар ночных автомобилей, Ника пересекла Садовое, разбудила уснувшего на каменном полу бездомного, и он зарычал и завыл от тоски ей вслед. Пролетев мимо особняков Новокузнецкой улицы, сливавшихся с темнотой октябрьской ночи, Ника остановилась ненадолго на Большом каменном мосту. Будь вокруг посветлее, она бы увидела Кремль — слева, на берегу, в слизистых бликах на чёрных влажных стенах, под чёрными звёздами — но сейчас он был похож на чёрное облако, опустившееся на Боровицкий холм, даже в Большом кремлёвском дворце не горело ни одно окно, и Ника направилвсь дальше, мимо темнеющей на фоне тёмного неба Котельнической высотки вверх, наискосок от стрелки Яузы, в сторону бульваров.
Лера Дрёмина жила в самом красивом доме на Чистопрудном бульваре — со сказочными зверями по стенам и вокруг окон.
Почти каждое утро Лера отправлялась на прогулку с маленькой Женечкой. Разве что в отчаянный ливень они оставались дома — смотрели из окон на выползающие из стены воды трамваи, и как бежит к остановке пешеход в прилипшей к лопаткам белой рубашке — а в остальные дни в одно и то же время спускались вниз в медленном и гулком деревянном лифте, проходили мимо сонной вахтёрши, Лера толкала толстую дверь и через сводчатую арку подъезда выкатывала коляску с Женечкой на улицу. Возле остановки они переходили трамвайные пути и начинали свой маршрут по гравиевой дорожке вокруг пруда.
Бегуны с белыми капельками наушников, в обтягивающих лосинах, радужных спортивных очках и кроссовках тропической раскраски скользили между прогуливающимися и спешащими по делам людьми, нарезали свои медитативные круги, останавливались потянуть сведённую икру и бежали дальше. Жители соседних домов, жители Покровки и Рождественки выгуливали вдоль чугунных оград бульвара красиво расчёсанных мальтипу, ухоженных лабрадудлей и нервных йорков. Собаки обнюхивали друг друга, хозяева учтиво здоровались, осведомлялись, как дела, как поживают детки и супруги. Из Дворца бракосочетаний номер один приходили на пруд молодожёны — фотографироваться под липой у воды — а парочки на вечных московских скамейках смотрели на них и переглядывались между собой. Из пекарен и булочных пахло круасанами и бриошами, звенел трамвай, кофейни белели отглаженными рубашками утренних посетителей. Полицейские патрули — часто тоже парочки, молодой сержант и совсем юная девушка-ефрейтор с убранными в хвост волосами под форменной каскеткой — благосклонно и внимательно оглядывали встречных. Иной раз полицейские будили гражданина, уснувшего на скамейке у воды, но и то лишь для того, чтобы гражданин вспомнил себя и, потянувшись, отправился в сторону метро. Солнце поднималось из-за театра «Современник», вспыхивало в окнах домов напротив, небольшое облако отражалось в поверхности пруда. Жизнь на бульварах не останавливалась никогда: вечерами и до поздней ночи бульвар и Покровка пили и смеялись, горели витринами и бисером сигарет, брызгали игристым вином, сверкали блёстками на губах. А в конце октября, когда облетали листья с ив и лип, свет искусственных огней Покровки и окрестных улиц и вовсе замещал природный.
Лера привычно обошла вокруг пруда раз и другой, надышалась свежим воздухом, и когда машин и деловитых граждан на бульваре стало прибывать, засобиралась домой.
Возле перехода у остановки скучилась непривычная даже для оживлённого утреннего часа толпа. Граждане стояли, окружив замерший трамвай, и Лера спросила близко стоявшего молодого мужчину в светло-сером плаще: что там стряслось? Мужчина начал было объяснять Лере про неопознанного человека на путях, но его слова оборвал телефонный звонок из кармана, и он, пожав плечами, ушёл за кадр.
— Что случилось,? Что произошло? Пропустите-ка, ну! — Лера протиснулась с коляской сквозь спины к носу трамвая. Там, в кольце людей, на рельсах стояла девочка с рыжими волосами, в перепачканных лесной землёй кроссовках найк, с лицом голубоватой бледности, как от голода или сильного испуга. Вагоновожатый внутри кабины растирал ладонями уши и покачивал из стороны в сторону головой. — Ты цела? — спросила Лера девочку. Девочка кивнула в ответ. — Да успокойтесь же, — Лера требовательно оглядела граждан вокруг. — Что с тобой? Испугалась? Девочка снова кивнула. — Как тебя зовут? — Ника, — ответила девочка. — Ты здесь одна? Где твои родители? — Одна, — ответила Ника. — Нужно полицию дождаться, — произнёс справа от Леры полный мужчина в стёганой куртке. — Выскочила, как из под земли, — сказала пожилая женщина, сухонькая и прокуренная. — Не было её здесь, а потом выскочила. Чертовка! — Полно вам, — нахмурила Лера брови. — Все целы — и хорошо. Пойдём, Ника, со мной. — Нет уж, постойте. Как это «пойдём»? — Возмутился мужчина в стёганой куртке. — Вы про вожатого лучше подумайте, к него чуть удар не случился, — сказала строгая дама средних лет в крупных дымчатых очках. — Чертовка! — Громко повторила пожилая женщина,
А Лера взяла Нику за руку, другой рукой толкнула перед собой коляску, быстро перешла узкую часть дороги, не оборачиваясь вошла в сводчатый подъезд дома со сказочными животными по стенам, и скрылась за тяжёлой дверью.
В подъезде вахтёрша строго осмотрела Нику из своего окошка.
— Родственница ваша? — спросила она Леру в гулкой кафельной тишине. — А что обувь-то грязная? Не наследит мне тут? Лера махнула рукой. — Родственница, Мария Николавна, — Она подмигнула Нике. — Племяница. Приехала в Москву вот, только с поезда, а возле Курского опять всё перекопали. Мы аккуратно, не наследим. — А вещи-то её где? — А вещи-то? Вещи в общежитии. Она поступать приехала. В театральный. Ника, что же я за тебя говорю, ты сама объясни Марии Николавне.
Ника посмотрела мёртвыми глазами на женщину в окошке и сказала душевным голосом, не раскрывая рта: Тётенька, у меня внутри муравьи, они очень есть хотят. Не мешайте мне, а то мне вас им придётся отдать, а я пока не хочу живым людям вредить.
— Что-то сквозняк сегодня, — поёжилась Мария Николаевна от неожиданного холода, — К дождю, наверное. Так по ногам и тянет. Вы идите, конечно. Смотрите, окна закрывайте, чтобы маленькая не простудилась.
Спустилась по сетчатой шахте кабина старого лифта, громыхнула суставами. Лера открыла внешнюю дверь, вкатила коляску, и когда кабина пошла наверх, закатила театрально глаза: Вот же устроила нам допрос!
Они поднялись на четвёртый этаж.
— Проходи, Ника, разувайся, сейчас будем завтракать.
Квартира Леры встретила Нику ошеломительным простором уходящих в четырёхметровую высоту потолков — под ними вся мебель казалась мелкой, сутуло жалась к стенам — и могучими дубовыми косяками, державшими совершенно дачного вида двери с витражными окошками в верхней части. Сквозь окошки в полумрак прихожей лился из комнат мягкий свет, поблескивал на тёмном паркете, и так много было в квартире воздуха, будто они всё ещё гуляли вдоль осеннего пруда. На комоде в прихожей Ника увидела фотографию в металлической рамке — девочку со светлыми волосами и голубыми глазами, в джинсовом комбинезончике и розовой кофточке на фоне вытянувшихся гирляндами пурпурных мальв. В углу фотографии стояла дата: двадцать шестое августа 2020 года, десять лет назад.
Лера замешкалась, выуживая из коляски свёрток со спящей малышкой.
—Ника, ты отдохни пока в гостиной — это до конца и направо. А мы сейчас.
Ника стянула через пятку кроссовки и пошла в глубь квартиры. За ней по полу, незамеченный Лерой, полз рыжий лесной муравей.
В гостиной — просторной светлой комнате с окном на бульвар, с фикусом в углу, с дубовым столом посередине — на стенах места не было от картин и рисунков разного размера. Здесь висели большие, в половину роста взрослого человека, и совсем маленькие, с детскую ладонь. В резных позолоченных рамах и в рамах попроще, старое потемневшее масло и прозрачная акварель, пастель, уголь и карандаш. Ника ни разу прежде не видела столько картин разом, может быть только в музее, когда ходила с экскурсией от школы, и имён художников она не знала, хотя и понимала чутьём, что все они уже умерли: одни очень давно, другие совсем недавно — от картин и рисунков тонко, едва уловимо пахло смертью. Ника остановилась перед небольшим рисунком: женщина в белом скрывавшем тело балахоне, с распущенными чёрными волосами, парила в воздухе над чёрной гладью пруда и держала в руках отрубленную голову. Выражение лица на отрубленной голове было гневно-брезгливым, а парящая женщина, наоборот, смотрела внимательно, с полуулыбкой, будто спрашивала: ну, и что теперь? И чёрная кровь стекала из перерезанной шеи в пруд, а из того места, куда она капала, поднималась белая лилия.
Ника оторвалась от пола и повисла в воздухе, повторяя позу женщины на рисунке — вытянув обе руки, как будто тоже держала в руках голову, отделённую от бессмысленного и не нужного больше тела. Она парила так в глубине огромной московской гостиной, над дубовым столом, посреди картин, в серовато-стальном свете московского октября, пока Лера не позвала её.
— Ника, Ника! Иди с нами завтракать.
Тогда Ника медленно опустилась на пол и пошла в кухню, как обычная девочка.
В кухне, напротив окна, выходившего в уютный московский дворик с липами и детской площадкой, в высоком складном стульчике для кормления шевелила щетинками и водила жвалами желтовато-белая личинка размером с трёхлетнего ребёнка.
Лера сидела рядом на табуретке и, наклонившись вперёд, протягивала насекомому овсяную кашу с цукатами, ложку за ложкой. Личинка, как небольшой снегоуборочный комбайн, загребала кашу бурыми мандибулами по бокам ротовых жвал и тянула в себя. Снаружи было видно, как пища ползёт внутри полупрозрачного мягкого тела, как сокращаются стенки пищевода, проталкивая питательные комки дальше внутрь и вниз. Сверху тело личинки венчал жёсткий, похожий на шлем, хитиновый лоб, под ним чёрнели блестящие глазки размером с теннисные мячики, а снизу гематомой темнел мешок клоаки, наполненный переработанной едой. По бокам рыхлого тельца родовым узором тянулись желтоватые точки и росли прозрачные непрерывно шевелящиеся щетинки. Лера провела по щетинкам рукой — и вдоль белёсого тела сверху вниз прошла сладострастная судорога.
— Ника, садись с нами, — сказала Лера. — Поешь. Кашу тебе не предлагаю, каша только для Женечки, а для тебя вот сырники.
Голод муравьёв жёг Нику изнутри, но человеческая пища не могла его утолить — поэтому она просто села за стол напротив личинки в детском стульчике. Три идеальной формы сырника лежали перед ней на тарелке кузнецовского фарфора — такого прозрачного, что сквозь него в погожий день можно было смотреть на солнце. В крошечной серебряной соуснице с завитушками белела густая сметана а хрустальная розочка рядом доверху была полна тёмным вареньем с продолговатыми ягодками. — Кизиловое, — сказала Лера. — Любишь кизиловое? Сама варила, по семейному рецепту. Она убрала волнистую прядь волос со щеки. — Как же ты под трамвай чуть не попала? Задумалась? — Задумалась, — повторила Ника. — Я Кремль искала. — Кремль? — Подняла бровь Лера. — Да что его искать, тут он, под боком у нас. Можем к нему прогуляться сегодня, если хочешь. Но сперва — поешь, а потом тихий час.
Зазвонил в глубине квартиры телефон. Лера поднялась из-за стола, оглянулась в дверях, улыбнулась Нике и вышла. Ника и личинка остались наедине.
Внутри личинки происходила своя насекомая жизнь, переваривалась каша, превращаясь в протеиновый слой, набухал синеватый мешок возле клоаки, а в сердцевине уже завязывалось жёстким бутончиком будущее саранчиное тельце. Ника взяла со своей тарелки круглый сырник, макнула его в сметану и пустила по столу в сторону детского стульчика. Личинка вытянулась вперёд, подхватила сырник боковыми мандибулами и отправила внутрь себя. Ника запустила второй сырник, а за ним и третий — мандибулы хватали, жвала впивались, пищевод сокращался, проталкивал куски творога дальше внутрь желеобразного безкостного тела, и они питали его, растворялись, всасывались.
Когда Лера вернулась в кухню, еды на столе почти не осталось — только одна кизилинка плавала на дне в лужице сиропа.
— Вы мои хорошие, — умилилась Лера. — Всё доели! А теперь давайте-ка отдохнём. Тихий час, девочки, тихий час! Нам с Женечкой пора поспать.
С этими словами она вынула личинку из стульчика и прижала к груди.
— Ника, ты тоже ложись, я тебе на диване постелила, в гостиной. Вижу, ты устала, бледная такая. А потом можно и до Кремля дойти. Согласна?
Ника кивнула.
— Вот и чудесно. Тебе понравится! Кремль такой красивый. Главное, чтобы дождь не пошёл.
Она говорила «дожжь», как в старой радиопередаче.
Лера с личинкой на руках ушла в спальню и закрыла за собой дверь — в замке щёлкнул металлический язычок. Ника поднялась над полом и тоже вылетела из кухни, но до гостиной не долетела, вместо этого прижалась грудью и лбом в двери спальни и прислушалась, как мёртвые прислушиваются к живым.
Вскоре дыхание Леры стало тихим и редким, а личинка, наоборот, завозилась, заворочалась насекомо, зачмокала, захлюпала слизью. Ника поднялась к стеклянному окошку: Лера лежала на спине, запрокинув голову, изогнувшись столбнячной дугой, касаясь постели только затылком и пятками, а над её неестественно широко раскрытым ртом светилось в зашторенном полумраке белое облачко-зефирка, будто прилетевшее из булочной-кондитерской напротив дома.
Личинка сидела у Леры на груди и откусывала жвалами с края зефирки, крошила её понемногу в себя, когда же достаточно насытилась питательным сиянием, обеспечила им своё полудетское насекомое существование, подтолкнула мандибулами недоеденную зефирку внутрь Лериного рта и та исчезла внутри её организма.
Судорога сразу отпустила тело Леры, она повернулась на бок, подтянула колени к груди, свернулась зародышем, глубоко вздохнула во сне и тихо всхлипнула — может быть даже и не она сама, а белое облачко внутри неё, обкусанное по краям хитиновыми жвалами.
Личинка сползла с постели, и по-гусеничьи шагая всем телом, двинулась к детской кроватке в углу, забранной оградой из белых точёных балясинок, под гирляндой с разноцветными зверюшками-погремушками — ежиком, зайчиком и медвежонком. Без звука, чтобы не разбудить Леру, но решительно, чтобы личинка не успела добраться до погремушек и забить тревогу, Ника открыла дверь в спальню, подлетела, не касаясь пола, к личинке, наклонилась, подхватила её на руки и вылетела прочь.
В руках личинка оказалась упругой и увесистой — сгусток сжимающихся мускулов. Когда Ника несла её прочь, она топорщила щетинки и еле слышно пищала, сжимая пищевод.
В гостиной Ника взлетела на дубовый стол и пристроила извивающуюся личинку посередине толстой столешницы с глазками редких сучков. Прижала её рукой сверху, возле головы, а коленом придавила снизу, где темнела сквозь желеистый протеиновый слой клоака. Подняла рукав выцветшей худи, надорвала зубами мёртвую вену в сгибе локтя, и муравьи, жившие внутри Ники вместо крови и наполнявшие её существо постоянным движением, потекли, побежали через рану наружу, набросились на личинку и она тут же исчезла под копошащимися рыжими тельцами. Муравьи вонзали в личинку острые крошечные челюсти, прокалывали внешнюю оболочку из тонкого хитина, рвали прозрачный протеин на бесчисленные кусочки, проглатывали один и тут же принимались за следующий, кипели голодной рыжей пеной. Вот они добрались до глаз — правый проели изнутри, он брызнул соком и опал внутрь, а левый обгрызли по краям, выели его из мягкой орбиты, и он покатился по столу блестящим чёрным шариком. Ника поймала глаз, подтолкнула обратно, к яростному коллективному пиршеству — шарик тут же исчез внутри муравьиного вороха.
Через полчаса от личинки остались только две пары мандибул, слишком жёстких для муравьиных жвал, Ника похоронила их в фикусе в углу комнаты, куда солнечный свет падал по утрам, а всё остальное время фикус рос в приятной почти кладбищенской тени.
Когда сытые муравьи заползли обратно внутрь Ники, наполнив муравейник её вен и артерий силой сожранной личинки, Ника вылетела в коридор, отперла замок на входной двери, потом вернулась в гостиную и укрылась пледом на диване, так, что с виду казалось, будто она тоже спит, хотя на самом деле она не спала, лишь грезила в приятном безмятежном забытьи о своей прошедшей жизни, о днях с Лизой в далёком лагере, пела ей песню душевным голосом — вдруг она услышит и тогда Ника найдёт её и они снова будут вместе.
— Ника, — услышала она час спустя голос проснувшейся Леры. — Ника, Женечка с тобой?
Ника открыла глаза. Лера стояла в дверях гостиной, в белом с крупными розами домашнем халате, накинутом поверх ночной рубашки.
— Ты Женечку не видела?
Не дожидаясь ответа, Лера заглянула под стол, за диван, за горшок с фикусом и похороненными в земле мандибулами.
— Женечка, выходи, не прячься.
Ничего не найдя, Лера вернулась в коридор.
— А почему дверь открыта?! Господи! Ника, вставай скорее!
Ника поднялась и вышла в прихожую.
Лера уже обувала на босые ноги осенние сапоги, снимала с вешалки плащ, натягивала его поверх халата.
— Вот же я дура, — бормотала она, — дверь забыла закрыть! Женечка, наверное, вниз пошла. Хотя что я такое говорю, она же не ходит ещё, наверняка где-то здесь, в подъезде.
Она замерла на секунду, потом повернулась к Нике.
— А вдруг её украли? Я слышала про такое. Ника, знаешь что, обувай-ка свои кроссовки, пойдём, поможешь мне. Нужно её найти, а то замёрзнет на улице. Надень вот что хочешь, куртку мою или пальто. Фотографию, фотографию нужно взять!
Она схватила с комода фото девочки в металлической рамке, затолкала в карман плаща — ткань затопорщилась небрежно спрятанной уликой — выбежала из квартиры и помчалась через ступеньку вверх по лестнице, мимо сосланных в общий коридор горшков с цветами, забитых окурками пепельниц и зимних оконных рам, ждущих сезонной перемены. Лера добежала до лестницы на чердак и покатилась обратно вниз. Ника чувствовала в себе растущую силу и готова была лететь через пролёты лестниц, как во сне, но последовала за Лерой обычным человеческим шагом.
— Вы Женечку не видели? — Крикнула Лера в сонное лицо вахтёрши.
Та всполошилась: Что случилось? Потерялась? В полицию звонили?
А Лера только пронеслась мимо неё к двери, выскочила наружу, в серый октябрьский день.
Дневной город шёл, бежал, ехал, тёк мимо дома со сказочными зверями на стенах густой рекой — стальной, резиновой, габардиновой, кожаной. Лера замешкалась у сводчатой арки подъезда: — налево? направо? — побежала через проезжую часть к пруду. Ей зазвенел вслед трамвай, загудело жёлтое такси, но она уже мчалась на бульвар в сторону памятнику Грибоедову.
По дорожке вдоль пруда шли обычные дневные люди, погружённые в дневные дела, в телефоны, в разговоры. На другом берегу белела гигантским бутоном невеста в окружении мужчин и нарядных подружек.
В сквере между фитнес-центром и фонтанами у памятника Абаю Лера подскочила к высокому мужчине в чёрном плаще и франтоватой шляпе, перегородила ему путь — плащ на ней распахнулся, обнажив и розы на домашнем халате, и кружевной верх ночной сорочки — потянула из кармана, надорвав с еле слышным треском уголок ткани, фото девочки на фоне пурпурных мальв: вы не видели? Женечка, лет четырёх, светлые волосы, голубые глаза? Мужчина отшатнулся, поднял, защищаясь, к лицу длиннопалые сухие ладони, шагнул в сторону, едва не наступив в фонтан, дёрнулся прочь, исчез в толпе.
Лера держала фото, как икону, в обеих руках, поворачивалась с ней из стороны в сторону: вы не видели? Вы не видели? Женечка, голубые глаза?
Люди жали плечами, косились, ускоряли шаг.
Укутанная сверху в пурпурный кашемировый шарф женщина проплыла мимо них, покачивая на ходу тёмно-оливковую коляску с опущенным пластиковым пологом — от вероятного, согласно прогнозу, дождя. Лера устремилась за ней прямоходящей человеческой птицей, вроде цапли, догнала, оттолкнула женщину, откинула полог, заглянула внутрь.
Ника, неотступно следовавшая за Лерой, посмотрела поверх её плеча — из пухового уюта коляски поблескивали бессмысленные чёрные глаза личинки. Тварь было не отличить от той, что недавно сожрали её внутренние муравьи: хитиновые жвала и внешние мандибулы сонно шевелились в предвкушении сладкой зефирки, белого облачка, тайного человечьего лакомства.
Женщина в пурпурном кашемире очнулась от секундного замешательства, открыла рот позвать на помощь — невдалеке как раз проходил патруль, молодой сержант и девушка-ефрейтор — но Ника посмотрела в душу женщины мёртвыми глазами, заморозив на время неё память, и женщина застыла рядом со своей коляской, расставив ноги как для утренней гимнастики, на ширине плеч, и стояла так, глядя вокруг себя, по частям узнавая мир.
А Леру волокло, тащило, кидало навстречу каждой нянечке, бабушке, мамаше с коляской. Она раздвигала кружевные занавесочки, откидывать пластиковый полог — и отовсюду из-под байковых чепчиков, из-под вязаных шапочек, из фланелевых капюшончиков, из розовых комбинезончиков, из крошечных младенческих анораков смотрели на неё чёрные насекомые глаза личинок. И Лера бежала, бежала дальше, пока какая-нибудь личиночья мамаша за спиной не завыла сиреной, пока Леру не поймали, не сбили с ног, не прижали к земле, не набили рот сухой уличной пылью, опавшей листвой, обугленными окурками, не потащили в ссаную ментовскую перевозку и не бросили в провонявшую бездомной пьянчужкой камеру в отделении.
Они с Никой уже пробежали насквозь бульвар, прочертили асфальт площади перед стеклянным ларьком станции «Чистые пруды», выскочили на Мясницкую, свернули мимо Лубянской крепости налево вдоль розовых палаццо Новой Площади, и наискосок от памятника Героям Плевны нырнули в каменный коридор Ильинки.
Лера мчалась, не оглядываясь, плащ на ней развевался шлейфом предутреннего кошмара, люди по сторонам останавливались и смотрели ей вслед, а впереди, в просвете улицы чернела и блестела свежей слизью стена Кремля.
Миновав Гостиный двор, Лера снова свернула налево, мимо Лобного места, мимо храма Василия Блаженного, скатилась по Васильевскому спуску и выбежала на мост.
Кремль остался позади, но Ника не отставала от Леры, только отметила в голове точку — улицы Москвы составились в карту из ласточкиных пёрышек, соломы, сухих лепестков, кусочков глины и усиков погибших муравьёв.
Навстречу им с другой стороны моста появился патруль — трое полицейских в чёрной форме, у каждого на поясе дубинка, у одного на груди короткий автомат с протёртой до металлического блеска рукояткой затвора.
Лера с Никой остановились возле лестницы, спускавшейся вниз с моста на набережную. Вход на лестницу перегораживал забор из листа гофрированной жести, бритвенно острый по верхнему краю, а внизу у одного из углов отогнутый так, что если потянуть его ещё немного, то в образовавшуюся дыру мог бы пролезть небольшой человек.
Лера мешком опустилась возле жестяного забора на холодный заплёванный асфальт, как сбитая ударом в голову. Её ночная рубашка задралась до белых хлопковых трусов, волосы разметались, руками она упёрлась в пыль, а ноги раскинув в стороны.
Второй патруль показался со стороны Васильевского спуска. Полицейские шли не торопясь, приближались размеренно, неотвратимо.
— Это здесь, — отстранённо сказала Лера. — Здесь они мою Женечку забрали. Десять лет уже прошло. А я что же делала всё это время? Ты не знаешь, Ника?
Почерневшими глазами Лера смотрела сквозь проеденную личиночьими жвалами оболочку своей ещё недавно счастливой московской жизни на ужасное воспоминание, всплывшее трупом посередине городского пруда, и ничем было не заштопать уже эту дыру, не стянуть края, а полицейский патруль подходил всё ближе, и перевозка с включённой мигалкой ехала по правой полосе.
Тогда Ника наклонилась к Лере, поцеловала её в лоб и Лера закрыла глаза и заснула глубоким сном. Она спала пока Ника пробиралась сквозь дыру в жестяном заборе, спала, когда чёрные полицейские подошли и встали вокруг неё, заслонив серое небо, спала, когда они подхватили её под локти и поволокли прочь, через присмиревший на время поток автомобилей, спала, теряя сапог, слетевший с её босой ноги, спала, сдирая об асфальт кожу на лодыжке и ломая ноготь на большом пальце, спала, когда её бросили в перевозку.
Прохожие останавливались посмотреть, что там случилось и куда это потащили спящую женщину — пьяную, наверное, кто же это напивается среди бела дня? Молодой человек, по виду приезжий, гость столицы, подобрал слетевший с Лериной ноги сапог, почти новый, хорошая вещь, только на каблуке царапина и набойку нужно бы поставить, а то сотрётся, побежал через проезжую часть за патрулём, но один из полицейских вытянул в сторону бегущего раскрытую ладонь, а другой положил руку на автомат на груди: мол, ты это, давай, смотри. Молодой человек тут же перестал бежать и сапог в его руке повис непонятным куском чужой жизни: куколка бабочки, сброшенная кожа рептилии, панцирь жука, таракана, паука, рака, змеи, тритона. Куда его теперь? Он замер с этим сапогом в руке — вокруг него не было людей, только автомобили притормаживали, гудели, объезжали и снова набирали скорость, а он как будто в реке стоял посреди стальной воды, и пора уже было плыть обратно к берегу, а сапог — ну что сапог, вон и урна рядом, можно туда выбросить, кому он теперь нужен, и полицейские уехали, и женщину увезли, да и была ли она вообще?
Патрульным не прислали ориентировку на мёртвую девочку — только на непрояснённую женщину в плаще поверх халата — поэтому на отогнутый лист ограждения полицейские обращать внимание не стали. Ника посидела за ним, дожидаясь, пока уедет перевозка, а когда всё стихло и люди разошлись, спустилась с моста.
Лестница по ту сторону жестяного забора вела на строительную площадку — небольшой пустырь из утоптанного до непроницаемого состояния московского глинозёма с бугрящимися под ногами изгибами зарытой в почву арматуры, с бетонным колодцем посередине. Колодец выступал над поверхностью на полметра и сверху закрывался чугунным люком с отштампованной по краю надписью «Мосводоканал». В углу пустыря ютился бело-голубой фургончик-бытовка, с подложенной под решётку окна картонкой с символом «почты россии».
Ника подошла ближе. На двери бытовки даже замка не было, просто хромая ручка-скоба на трёх шурупах и заколоченная куском дсп дырка на месте скважины. Ника потянула за ручку и дверь открылась. Внутри в полумраке горела на столе лампа и сидел спиной ко входу человек в стёганной синей жилетке, он читал книгу и делал на полях пометки, а Нику как будто и не услышал поначалу. На пластиковых стенах вагончика висели схемы и иллюстрации, похоже на перерисованные из школьного учебника биологии, только школа эта находилась на другой планете или в другом измерения: чёрные личинки невозможного размера (для сравнения тут же был пририсован голый и похожий на мертвеца мужчина — личинка доходила ему до середины бедра) и схема их пошагового превращения в скафандры куколок, а уже из этих скафандров вылуплялась человекоподобная саранча, вроде той, что Ника видела в душехранилище ФСБ в Бутовском лесу и в церкве деревни Субботино. Рядом с рисунками личинок висели набросанные карандашом человеческие торсы со спрятанным в районе грудины облачком, по форме похожим на зефирку, чертежи самой зефирки в разрезе — внутри она была изображена пористой, как гриб-дождевик — и пошаговые схемы, как обращают в саранчу обычного человека, ломая ему кувалдой колени.
Ника засмотрелась, и сама не заметила, как оторвалась на десять сантиметров от грязного линолеума на полу бытовки и повисла в воздухе.
Тогда человек за столом поднял от своей книги голову, обернулся и сказал: ну, здравствуй, Ника. Я давно тебя ждал. Пойдём со мной, я покажу тебе твою армию.