Чёрная Mетка Русской Cancel Culture
Первое издание трилогии Масодова появилось у меня в 2001 году, 20 лет назад, на точке конца времени. Мы тогда не знали, что это точка конца времени, что время закончилось. Мы не знали тогда, что все уже мертвы. Напротив, многие думали совершенно иначе: вот, возможно, что-то началось новое, какая-то новая жизнь. Это такой великий русский эндогенный наркотик, когда умираешь и думаешь, что жив. Это облегчает тяжесть повседневного несуществования.
Иногда нужно прожить одну небольшую мёртвую жизнь целиком, чтобы это стало ясно: ничего не началось и уже никогда не начнётся.
В 2001 мне не было тридцати. Думаю, я купил эту книгу – с сатанинской пентаграммой и мёртвой пионеркой в красном галстуке на обложке – в кабаке на Дмитровке, где продавали книги и пили до беспамятства, чтобы потом ссать на столы, драться и совокупляться.
Не было тогда и не сейчас нет нужды рассказывать читателям Масодова – а их много, гораздо больше, чем общий тираж всех его книг, вероятно, армия читателей этого почти несуществующего человека исчисляется миллионами – что всё это значит. Всё, что я могу как последователь и отчасти пробуждённый им здесь сделать – склонить голову в благодарности и признательности перед великим сновидцем, как будто это портрет на доске почёта и ужаса.
Это благодарность неизвестному, как солдат на подступах к Чёрной Москве, человеку, который узнал нашу, потомков чугунной империи, наследников Чёрного Ленина, леших антрацитового леса, главную тайну. Принёс нам страшную и радостную весть о конце всего. С этим знанием стало невозможно ни жить, ни умирать, оно не вмещалось в сознание, оно было слишком большим и жестоким, оно могло разорвать на части.
Сейчас, через двадцать лет после первого своего явления нам, эта весть меняет очертания, она пересобирается, её внутренняя червивая изнанка выворачивается наружу. Двадцать лет назад эти тексты выглядели как постсоветское аниме, неожиданный ремикс на песню группы «тату», ресентимент оплакивающих крушение несущей конструкции империи – эта конструкция прогнила, её прорвало, как старую сливную систему, и оттуда хлынула отрава, и дети ресентимента пили эту отраву, ели её, чтобы привыкнуть, чтобы укрепиться, вымачивали в ней гвозди, которыми потом убивали крыс себе на ужин и отстреливались от зомби.
Двадцать лет назад эти тексты были похожи на найденный в кладовке прототип военного устройства смертельного назначения (а может и не смертельного и не военного, просто тогда всё было таким, смертельным и военным, даже самые простые вещи из чёрного эбонита) – мы включали его, он гудел внутри, жил своей неожиданной жизнью, он подавал сигнал, он явно подавал сигнал.
А потом, через двадцать лет, на металлической табличке, прикреплённой по углам заклёпками к эбонитовому корпусу, вместо инструкции проступили слова Антиевангелия, и весть приобрела совершенно другой смысл, и оказалось, что не только чёрное советское аниме принёс нам писатель Илья Масодов, про которого ничего или почти ничего неизвестно.
Как если бы в некоем убийственно долгом трипе (хотя почему убийственном – три романа читаешь ровно столько, сколько длится одно добротное лсд-путешествие) Масодов разглядел и записал все возможные коды, описал все болезни и мутации, существующие на этой части суши, среди чёрных объектов номер один, за колючей проволокой, в строжайшей изоляции.
Он как некий адский психотерапевт нашёл среди внутренних развалин, в руинах внутренних заброшенных заводов, в той самой внутренней школе, куда даже самый тупой взрослый нет-нет да возвращается в тоскливом сне убитого внутреннего ребёнка, откопал его, принёс и положил нам на стол, и вот теперь мы на него смотрим.
Из мёртвого ребёнка, из каждого героя местного, как оливье и борщ, нарратива, начиная с пионеров-героев и заканчивая распятым донецким мальчиком (этот casus belli тоже изобрёл Масодов) – растёт трилогия, и будет расти из неё всегда, это наш повторяющийся кошмар. Он поднимается из глубин чёрного озера с призывом: Будь готов! Дневной человек хотел бы отшутиться, что, мол, нет, к этому нельзя быть готовым – как будто с мёртвыми детьми можно говорить дневными словами, как будто их можно снова, во второй раз убить из железного пистолета.
«Человеческая кровь стала грязна, она всё больше походит на кровь свиней».
И сигнал, который подавало странное устройство – он пробивает толщу воды и жира, защитный слой засахарившегося, свернувшегося, одноразового и преходящего, как спонтанная покупка. Сигнал этот направлен в самое острие иглы, напрямую в боеголовку, потому что трилогия Масодова – это прежде всего код, программа, алгоритм.
Этот код обладает способность расти и шириться по мере удаления от своего первоисточника. Советский психоделический код, расклад метафорических карт на приёме у безумного юнгианского психолога, гадание на посмертном таро.
Он – единственное важное знание, оставшееся у всех мёртвых людей по эту сторону русского языка. Страшное знание о Зое Космодемьянской, значком багряного металла живущей под кожей, в детской груди. Это код советской смерти на окраине, в ограде заброшенного детского сада, в чёрном озере на очистных полях заброшенного завода. Это страшное знание о гадком конце всего – на пустыре, на стройке, где изжарили паяльной лампой кошку, в вагончике-бытовке, в квартире забытых стариков. Везде, где страх советской жизни оживает, где получает и проявляет свою силу, где он – единственная пища, утешение, кровь всех умученных, убитых, изнасилованных.
Это код советского Воскресения, советской Пасхи. Распятая на перевёрнутом кресте в поганой церкви Соня не умирает вечной смертью, потому что Зоя Космодемьянская, её первый страшный талисман, защитила её сердце. Иная святая, о которой знает каждый ребёнок, замученный взрослыми. Мария из «Тепла» идёт на жертву, и её подруга и любовь Юля видит эту жертву, и тоже видит в ней подвиг Христа – настолько, насколько мёртвая шестиклассница может видеть в чём угодно подвиг Христа.
Весть Масодова – код советского бессмертия. Это бессмертие не дар и не благо, это боевое бессмертие, это проклятие. Партизаны Масодова – бессмертный полк, он его придумал, он его породил, это они, мёртвые партизаны, идут каждый май по улицам, это их дети-зомби в пилотках и гимнастёрках, будущие воины, уже проданные яростному богу войны за армейский паёк, за тарелку каши из полевой кухни. Это мертвецы, которым нет прощения и нет покоя, это бессмертные мертвецы, они до сих пор пускают под откос поезда, и пытают где-то по подвалам фашистскую сволочь, это наш dia de la muertes, праздник всех святых, подлинный хэллоуин. Мы готовим нашим бессмертным мертвецам кутью и едим её с ними из полевых кухонь на бульварах, где вайфай и каждое дерево увито дюралайтом, он приятно светится по ночам, в темноте.
Последний роман трилогии – «Сладость» – русский torture porn. Он читается – до какого-то момента, даже не до какого-то, а весь почти, целиком – как автофикшен, вроде Гузели Яхиной или Александра Чудакова одновременно, как будто и они выросли из Масодовской шинели убитого красноармейца, взошли на злой Масодовской грядке, вылезли из его трипрепорта. Или как будто это ещё один код, код советского кошмара, спасения через мученическую смерть. Эти дети – это идиоты из «Школы для дураков», которые добежали со своими идиотскими криками до смерти и пробежали сквозь неё, и теперь девочка Мария читает им своё страшное Антиевангелие.
Это код взрослых, кто лепит свою внутреннюю дрожь, свои чувства из пыток, потому что своих чувств у них нет. Ни один взрослый в трилогии не испытывает, не чувствует ничего, ни один взрослый у Масодова не живой – живут только мёртвые дети. Убитые дети, замученные дети. Все прочие – машины войны и натёртые пенисами безразличные бабы, спящие после случки в стройвагончиках.
Здесь всё своё, всё наше, и даже библия здесь наша, людоедская, буквально. Когда росокмнадзор выносил своё предупреждение, я уверен, никто из них не стал читать дальше первого романа, потому что уже в самом начале им всё стало ясно, как любому взрослому на заснеженном поле или в загаженном подъезде становится ясно вдруг, что всё, что бежать некуда, что мёортвые дети уже здесь.
Ведь это и наш код смертельной тоски, узнавания близости конца, тревожного расстройства, которое всегда с тобой, в котором мы все живём и будем жить долго, пока не умрём и даже дольше, как живут в нём все оживлённые самовозросшей чёрной жизнью взрослые, через которых на время прорастает воля мёртвых детей.
Тогда – 20 лет назад – почти никто не знал слов токсичность, гендерная ретрибуция, деколонизация, культура отмены, даже слова обида и оскорбление чувств значили как будто что-то другое. Но был этот код – русской обиды. Того, что переворачивает русское поле битвы, на котором почти дарджеровские девочки бьются с офицерами в военной форме и гибнут в мучениях на столбах, с распоротыми животами. Это Восстание детей, которому только предстоит произойти, вспыхнуть и прокатиться красным барабаном по стране, по улицам и площадям, и уже вполне реальные картины улиц, где с одной стороны дети, а с другой – бесконечные чёрные солдаты, чёрная икра шлемов, намазанная на переулки, иллюстрация из Книги о вкусной и здоровой пище. Это весть, безусловно, благая, о попрании всех законов, всех табу, о вырывании срамных удов патриархата, о детском суициде – само это словосочетание, кажется, сейчас под запретом – чтобы убить хорошего себя, как Катя Котова из «Сладости», чтобы поднялась освобождённая Снегурочка и повергла Сталина, последнее существо, которое может помочь этому смрадному миру взрослых убийц. Русская cancel culrture: рви до крОви.
Через двадцать чёрных лет девочки Масодова возвращаются, чтобы рвать до крОви, и кажется, что это время – для них, потому что никакого другого времени здесь нет. Время украдено, его съели, как съели Христа его двенадцать мужиков в пещере. Время – это дворец, загородная вилла, «которая никогда не была достроена, потому что старый хозяин умер, а новые не смогли по недостатку финансовых средств продолжить созидание с нужным размахом. Ночами здесь темно и страшно, детский плач слышен в кирпичных завалах, словно мёртвые существа являются сюда вспомнить времена, которым никогда не суждено было наступить». Там, в этих руинах, переодетая в белое платье с голубыми каймами лежит в формалине мёртвая девочка, её сторожит старый и больной следователь, он выкрал её из морга, но совсем скоро – в этом обещание – всё изменится, девочка оживёт, а с пожилым мужчиной случится то, что должно случиться со всеми пожилыми мужчинами.
Масодов – это антиблагая весть о невозможности окончательной, вечной смерти, которой грозится Чёрный Ленин, и благая весть о том, что всё же есть, есть, есть эта вечная смерть, есть конец всему, и он обязательно придёт, придёт через убитую девочку, закопанную строителями в углу их поганой стройки.