Голос и лимузин
Из Министерства Артёма Фаталиева уволили за гнусность.
Он отслужил здесь десять лет без малого, поэтому к нему проявили снисхождение: разрешили обойтись без публичного покаяния и даже написать по собственному. Но волчий билет нежелательного вручили — налепили по диагонали через фото в личном профиле лиловую полосу, а с таким украшением в столице работу не найти.
Первый тревожный звоночек прозвенел в конце августа, когда начальник Артёма, замдиректора департамента Сергей Владимирович Рябов, дал ясно понять, что общаться с Артёмом больше не желает. В тот день Артём увидел Рябова издалека, ещё в проходной, ускорился, проскочил за ним в лифт на первом этаже, поздоровался, как полагается, но Рябов ему не ответил, даже не кивнул, только вытянул в сторону Артёма указательный палец — мол, минуточку, дружище — и все неловкие полторы минуты, что они поднимались до их шестого, молчал, прятался за телефоном. С тех пор лицом к лицу они больше не встречались.
Артём поначалу убеждал себя, что ему показалось — мало ли, какие дела у начальства. Но тревожный жестяной чёртик в голове прыгал и бренчал, распугивал мысли, и вскоре Артём уже успокаивал себя тем, что изгнание — всегда таинство, внутреннее расследование может тянуться и полгода, и два, и вообще, говорят, были случаи, когда подозрения снимали, оставляли человека при месте, пусть и с понижением, дыма ведь без огня не бывает. А затем он начал замечать, как день ото дня растёт вокруг него пустота. Спустя пару недель Артём уже в одиночестве ел свой обед в корпоративной столовой на первом этаже, и курить на пыльный пятачок слева от КПП за оградой тоже выходил один. Коллеги сторонились его, косились вслед, качали головами, ждали последнего часа, шлепка по заду казачьим палашом, щелчка нагайки над ухом. Даже менеджер по кадрам Лена Боровкина — на прошлом выездном мероприятии на берегу Химкинского водохранилища они целовались в кустах бузины — даже Лена, следом за Рябовым, перестала с Артёмом здороваться, вообще замечать его перестала.
Он теперь просыпался по утрам с чувством стыда, будто одиноко пил всю ночь до отключки, и теперь презирал себя за неудавшуюся жизнь. К середине дня этот стыд притуплялся, жить становилось проще, а вечером, чтобы угомонить жестяного чёртика, он отправлялся бродить по улицам. Закрывал за собой выкрашенную в тёмно-печёночный цвет дверь коммунальной квартиры в доме 2-Бис в начале Фрунзенской набережной, где снимал комнату, проходил сперва двором, потом под тяжёлой аркой Крымского моста и петлял переулками между Остоженкой и Пречистенкой. Он заглядывал в окна квартир, рассматривал подробности чужой жизни — лепные потолки с букетами венецианских люстр, верхние полки кухонных сервантов с тарелками то ли дельфтской, то ли гжельской росписи, наблюдал исподтишка, как из подъездов, мимо застывших у дверей охранников, выходят недостижимые женщины, оставляя за собой след из сандала, пачулей, тонкой кожи и чего-то неуловимого, впивающегося в сердце, и чем ближе подбирался к неизбежной развязке своего существования, тем больше казался самому себе не вполне человеком — скорее, призраком, сгустком воспоминаний и неясных предчувствий. Город водил его тайными маршрутами, от одной проросшей сквозь бетон и кирпич шишечки геодезической метки к другой, говорил с ним надписями на заборах: «Этим дело не кончилось» было набито по трафарету напротив особняка аргентинского посла, и эти наполовину выцветшие слова были для Артёма как дружеское похлопывание по плечу. Утопленные в застывших слоях краски литеры «1-Бис» на заброшенной двери под Крымским мостом подмигивали ему, как будто между мостом и домом, где он жил, существовала родственная связь. Под конец прогулки он успокаивался, даже воображал себе, что неприятный поворот судьбы, возможно, откроет перед ним новые перспективы — и только городской сумасшедший, проводивший дни возле входа в продуктовый внизу дома с рыцарями, завидев Артёма, почему то каждый раз садился возле урны и закрывал голову руками.
В пятницу, в половину шестого, под конец присутственного времени, обитатели министерского опенспейса неожиданно и оживлённо поднялись со своих рабочих мест, потянулись к выходу, встали там ненадолго в человеческую пробку, и постепенно — по одному, по двое — утекли в прохладу лестничного пролёта. В коллективном движении людей была природная красота: так зависает муаровым облачком над лугом рой некрупных летних насекомых.
На месте остался сидеть только Артём: поток входящих в его рабочей почте иссяк ещё во вторник, и из списков рассылки его адрес тоже удалили, сочли, что нежелательному знать о пятничном мероприятии не положено.
Опустевший офис повернулся к нему своей прохладной изнанкой, внутренностями сброшенного хитинового панциря. Под столом справа белели вытертые изнутри на пятке сменные туфли Алисы Волковой. В соседнем ряду пыльно свисала с монитора Димы Сутормина чёрно-жёлтая ленточка. Наполовину увядший букет на столе Оли Журавлёвой, чей день рожденья отмечали неделю назад, выглядел в офисном интерьере неуместно-изысканным, декадентским, как заблудившаяся декорация из старого фильма.
Артём посидел в пустоте, затем тоже встал со своего места и спустился по лестнице двумя этажами ниже, к конференц-залу. Там собрались все его коллеги — уже почти бывшие. Они сидели, отгороженные от Артёма стеклянной стеной, на расставленных длинными рядами шершавых офисных стульях, и смотрели, повернув головы, в сторону раздвижного экрана, на проекцию слайда с множеством цифр, а перед экраном в облаке золотистых пылинок стоял Рябов, презентовал сотрудникам — всем, кроме Артёма — квартальный отчёт.
Под финал собрания, чтобы не торчать чучелом человека в покинутом улье опенспейса, Артём заперся в кабинке туалета и сидел там, пока слева и справа от него за тонкими перегородками сотрудники Министерства опустошали мочевые пузыри и кишечники, и Артёма окатывало тёплыми облачками человеческих запахов. Два раза дверь в кабинку нетерпеливо дёргали, тревожно дребезжал язычок замка, а тени от ног внизу угрожающе уплотнялись.
После пятницы Артём ждал вызова в отдел кадров как сокрушительного, но и утешительного удара милосердия — и дождался в среду следующей недели.
Упакованная в розовый офисный костюм, как конфета в шуршащую обёртку, менеджер по кадрам Лена Боровкина отбила каблуками ковролин вдоль коридора и вошла в переговорку, опоздав к началу встречи на семь минут. Села через стол от Артёма, открыла ноут, ввела клацающей очередью пароль, поводила пальцами по тачпаду, посмотрела на мёртвое синее окно проектора на стене.
— Не могу подключить, — сказала Лена, чмокнув воздух влажным ртом. — Помоги, Артём. Ты же мужчина.
Артём обошёл стол, наклонился через плечо Лены, опустил руки на её клавиатуру. От Лены приятно и тепло пахло цветочными духами, а когда она вдыхала, её тело тестом приподнималось над краем костюма и золотая цепочка с крошечным распятием скользила в темноту между грудей, как леска зимней удочки-кобылки в лунку.
Артём подключил ноутбук, вернулся на место напротив.
Лена достала из непрозрачной министерской папки одинокий листок бумаги, посмотрела на Артёма, вздохнула нараспев:
— Думали мы думали, что же с тобой делать.
Она ещё раз клацнула клавишами и вывела на стену гнусность: скриншот давным-давно стёртого, в пьяном задоре написанного лихого комментария с преступным подтекстом, а рядом — его имя и фотография, та же, что на учётной карточке на корпоративном портале.
— Надеялся, не найдём? — Но это когда было-то, — запротивился Артём. — Я здесь даже не работал ещё. Как будто другой человек писал. — Мы этот вопрос службе безопасности зададим, — отбила Лена. — Как они такое пропустили, когда тебя проверяли. Теперь насчёт того, что давно. Понимаешь, это как труп в мешке. Со временем только больше вони от него. Ты не оправдывайся. Подумай лучше, как встать на путь исправления. Покайся. Поезжай на территории. Там работы много, перекуёшься. Сейчас многие перековываются. В столице для тебя после такого шансов ноль.
Лена смотрела весело и надменно, её рот влажно блестел.
— Казаков позовёте? — Глухо спросил.
— Решили по-тихому всё сделать, сами. Скажи спасибо Рябову. Вот заявление, подпиши, и час у тебя есть, чтобы вещи собрать.
Рукой с клубничными ногтями Лена подвинула ему через стол листок бумаги — уже заполненное по корпоративному шаблону заявление по собственному желанию.
Час Артёму не понадобился, хватило десяти минут — кинуть в сумку сменные туфли и подаренную на прошлое 23 февраля машинку для удаления волос из ноздрей. Сотрудник службы безопасности, высокий, с редеющими жёлтыми волосами и белыми щучьими глазами стоял в двух шагах за спиной. Чёрный казённый костюм на два размера больше висел складками на тощем, будто из веток сделанном теле.
Артём отдал ему пропуск — как абонемент на привычную жизнь вернул, сдал арендованные десять лет жизни — и вышел на улицу.
Артём покинул министерство ещё до обеда, и домой вернулся в середине рабочего дня — впервые под непривычное сочетание будних городских звуков на улице и солнечного света. Дом 2-Бис по Фрунзенской набережной, где он снимал комнату в коммунальной квартире, не был похож на настоящий дом — так, одноэтажная пристройка-паразит, вроде клеща, прилепившаяся к стене дома 2, за углом от зеркальных окон давно закрытого магазина «Интим». Эта пристройка даже на картах появлялась, как ошибка или баг: только на крупном масштабе её и было видно, а когда приближал, раздвигая пальцами экран, точка исчезала. Даже доставку еды заказать было нельзя: курьеры терялись в пространстве, разве что могли принести хинкали из кафе кавказской кухни по соседству. Внутри пристройки, в конце узкого коридора, выложенного по полу шахматной плиткой, рядом с единственной дверью тёмно-печёночного цвета висела золотистым трафаретом по чёрному фону набранная табличка с фамилиями жильцов и цифрами, сколько раз кому звонить. Все строчки, кроме нижней — «Савушкин И.С. — 1 зв.» — были расцарапаны до нечитаемого состояния. Квартира устройством напоминала нору: снова длинный коридор, уже внутренний, и по сторонам шесть комнат на обе стороны. Из них четыре опечатаны — на дверях белели бумажки со штампом и подписью ответственного лица, как на загнанной на штрафстоянку машине — а открытыми оставались только две: самая дальняя, налево, где жил Артём, и первая от входа, направо, принадлежавшая, вероятно, Савушкину И.С. Когда Артём сюда только въезжал, агент по недвижимости, извилистый и назойливо услужливый паренёк, то и дело поводивший носом, предупредил: сосед у вас по документам присутствует, но в глаза его никто не видел, хотя так оно, наверное, даже лучше, вы как считаете? Сейчас дверь соседа тоже была закрыта, но в квартире слабо пахло табаком, дёгтем и старомодным мужским одеколоном — будто невидимый Савушкин проявлялся и смолил папироски, только пока Артёма не было дома. Артём прислушался: квартира привычно молчала. Он прошёл в свою комнату, лёг, не раздеваясь, на кровать, глядя в высокий потолок, вспомнил, что до вечера никаких дел у него нет, и с утра тоже нет. Непонятно было, куда девать этот огромный ком свободного времени, что с ним делают безработные люди — и не поэтому ли в уголовный кодекс вернули статью за тунеядство: чтобы человек не оказывался лицом к лицу с громадой времени и пустотой бытия? «Позжай на территории» — вспомнил он слова Лены Боровкиной. «Там работы много». Он попробовал представить себе эти территории: далёкие места из новостных сводок. Там постоянно происходила то закладка стройки, то пожар, то наводнение, и небо там было не такое, как здесь, и вода, и воздух, и люди, наверняка, тоже. Он этих людей видел только в новостях и на агитплакатах: улыбающийся мужчина в строительной каске и рабочих рукавицах показывал широким жестом на подъёмный кран, довольная женщина с двумя детьми, мальчиком и девочкой, стояла на фоне трёхэтажного здания школы, строгий военный с торчащим из-за плеча стволом автомата вглядывался в даль за лесополосой. Когда Артём начинал думать о переезде, у него внутри как будто котёнок умирал, так хотелось остаться дома — до слёз. И дело было не в его комнате, с доставшейся от прежних жильцов мебелью: книжной полкой, парой тонетовских стульев, тяжеленным платяным шкафом с трещинками на лаковом покрытии и полуторной железной кроватью — подумаешь, комната и комната. Артём душевно прикипел к самой местности, к деталям хамовнического мира. Весной вдоль Третьей Фрунзенской улицы цвели яблони, бело-розовые лепестки собирались крошечными сугробиками вдоль бордюров и поднимались облачками в воздух, когда мимо пролетал чёрный лимузин, увозя какого-нибудь чиновника или генерала. На холме с другой стороны реки белел домик Библиотеки Нескучного сада, а набережная под ним спускалась к воде, укрытая занавесом ив. Здесь даже воздуха и света в пересчёте на человеческую единицу было как будто больше, чем в других районах города — и вот теперь ему отсюда уезжать, а с лиловой печатью в личном деле в Москву не вернуться ещё очень долго, а то и вовсе никогда. Можно, конечно, задержаться, нарушив режим проживания — он ведь нежелательный теперь, ниже земли не упадёшь — но министерской зарплаты у него больше нет, а сбережений надолго не хватит. Он лежал, смотрел в потолок, в пустоту будущего, пока не заснул.
Проснулся Артём глубокой ночью. В квартире вели тихий приглушённый разговор, бормотали встречными курсами, как два речных трамвайчика на Москва-реке: один голос задавал изредка короткие вопросы, а второй обстоятельно и длинно на них отвечал. Слов было не разобрать, только интонации, как из накрытого ватным одеялом радиоприёмника. Возможно, это говорили вообще не люди, а другие существа, или даже не существа вовсе — было в голосах нечто механическое, будто стены дома медленно, со скоростью сотой доли миллиметра в год, оседали в землю и вызывали внутри перекрытий повышенную коммунальную перестальтику. Артём подумал, что говорят они, скорее всего, о политике, или о чём-то таком же сложном, а может, даже и запрещённом, о философии или истории: вопрошавший уже давно замолчал, а отвечавший не останавливался, как по книге шпарил, лил густым медленным потоком. Постепенно голос убаюкал его, и Артём снова уснул.
С тех пор Артём начал слышать голоса каждую ночь — возможно, они звучали в квартире и раньше, просто спал он крепче, соблюдал режим отдыха, чтобы являться на службу в срок, а теперь необходимость в этом отпала, и сон Артёма стал тоньше. Если прижаться ухом к обоям, голоса становились чуть громче, особенно после трёх ночи, в самый глухой московский час, а днём смолкали. Накрытый одеялом приёмник выключали, и Артём слышал, как у него бурчит в животе и как к соседнему зданию подъезжает грузовик, чтобы разгрузиться у подсобки продуктового магазина: как открывают кузов, выносят картонные коробки, шуршат пакетами чипсов, звенят пивными бутылками. Мимо дома строем шли солдаты, шлёпали подошвами, как ремнём по голой заднице, стрекотала трещётка велосипеда, остро отбивали ритм по бетонной плитке высокие каблуки. Дом принимал уличные звуки, усиливал их и транслировал прямиком в мозг Артёма, а по ночам вместо звуков возникали голоса.
Спустя неделю Артём уже ждал их появления. Артём слушал голоса — особенно второй, тот, что отвечал на вопросы — и как будто переставал быть нежелательным, изгоем, снова становился частью человеческого потока, фразой в бесконечном тексте, частью речи. И хорошо, что слов было не разобрать — слова вообще не значили так уж много, гораздо важнее была интонация, спокойная, немного уставшая, всё понимающая, присоленная щепоткой иронии — будто обладатель голоса вечность уже жил на этом свете, а то и не только на этом, и весь мир стал для него одним бесконечным рассказом.
Голос ворошил воображение Артёма, и в полусне перед ним открывались просторы и виды, о каких он раньше не догадывался. Он видел, как почернел Кремль, как поднялась однажды ночью река и густая жижа впервые облизала кирпичную кладку, как поползла вверх, заполнила щели и поры. Мягкий жёлтый свет всю ночь горел в единственном окне Кремлёвского дворца, за окном в кабинете небольшой человечек читал бумаги, строчил пометки, ставил росчерк, росла стопка решённых дел, поднималась по стенам Кремля чёрная жижа, а в дальнем углу кабинета светил угольками глаз некто в старом балахоне, похожий на совершенно неуместную в этих обстоятельствах связку хвороста, пучок веток, старую метлу — и наутро Кремль стал таким, каким Артём помнил его с детства, заблестел выдавленной из тюбика свежей краской, забликовал непостижимым глазом кузнечика
А потом голос его позвал — со дна глубокого сна.
В этом сне не было ничего, кроме чёрной воды. Артём плыл в толще этой воды в окружении крошечных щекотных пузырьков, и каждый пузырёк что-то шептал, шептал, шептал ему, приятное и нежное, а потом снизу всплыл один огромный пузырь, ком воздуха, будто кто-то там у самого дна выдохнул в последний раз, и Артём проснулся от того, что голос выкрикнул его имя.
— Фаталиев Артём Игоревич! Пора ехать!
Это было уже не бормотание, а резкий окрик из-под фуражки с синим околышем — и сразу после этого голос умолк.
Артём подскочил с колотящимся сердцем в тишине самого глухого и короткого московского часа, когда стихают проспекты и успокаивается даже Садовое, босиком, в одних трусах, вышел наощупь и направился по знакомому фарватеру коридора: слева скрипящая половица, справа на стене оцинкованное корыто с полоской ржавчины вдоль бортика, на полу запаянный пенёк непонятой трубы, чтобы сослепу всадить в него мизинец, а впереди, как маяк, тонкая полоска света из-под двери соседа. Артём подошёл ближе, кашлянул, осторожно постучал — ничего.
— Эй, — позвал Артём. — У вас всё в порядке?
Ему не ответили. Он толкнул дверь.
Внутри никого живого не оказалось, только погладила щёку волна непонятно откуда взявшегося сквозняка, как бывает в старых домах. Свет шёл от чёрной эбонитовой лампы на круглом гнутоногом столе, покрытом похожей на знамя тёмно-красной бархатной скатертью. У стены блестел стёклами древний сервант: внутри пара разночинных чашек и рюмок, прямоугольный графин с шишкой хрустальной пробки и высохшей красноватой жидкостью на дне, в рамке — наградная грамота Савушкину Ивану Васильевичу от начальника Первого отдела ГУГБ НКВД Власика Николая Сидоровича за образцовое содержание служебного транспорта и модель чёрного авто, старого, как из фильмов режиссёра Михалкова. Напротив серванта, в нише с узким, как в туалете, прямоугольным окном — дерматиновый диван, вытертый по бокам до белой тканевой основы, с пунктиром гвоздиков-точек по периметру.
Повсюду в комнате — на серванте, на подоконнике, на чёрном изгибе лампы — густо лежал слой пыли, пропитанной растворённым в московском воздухе жиром. И нигде не было следов человеческого присутствия: ни отпечатка пальца, ни крошки, упавшей с тарелки, ни следа от чашки или стакана — только грязь времени с крошечными чёрными вкраплениями.
Плафон лампы держался на гайке-барашке, чтобы при желании поднять его и посветить в лицо собеседнику. Под плафоном в тяжёлой хрустальной пепельнице, рядом с высохшим папиросным окурком — на гильзе синела надпись «Герцеговина-Флор» — лежала связка ключей. Один длинный, с виду тяжёлый, с бородками по сторонам, второй небольшой, как от дверного замка, и третий, ещё меньше. К кольцу крепилась клеёнчатая бирка, вроде тех, что в роддоме крепят на руку младенца, со старательно выведенной надписью: «Гараж Особого Назначения 1-Бис». Артём видел уже эти цифры, помнил изгиб сглаженного на шлифмашине язычка над прописной «Б», утопленные в заглубления головки шурупов, толстый слой краски цвета военного корабля и ледяного ноябрьского неба — на двери под мостом, где он каждый вечер проходил своим прогулочным маршрутом.
Неделю Артём ходил мимо открытой двери. Внутри не менялось ничего: бархатная скатерть-знамя на столе, лампа, диван, грамота в серванте, жирная пыль, пепельница с окурком и ключами.
А голос с той ночи не возвращался. Без его убаюкивающего бесконечного рассказа Артём стал спать ещё хуже. Его тревожили звуки улицы: шум Садового, автомобильных гудков, даже шагов. Особенно донимал стук каблуков по асфальту. Он вспоминал розовый, как конфетная обёртка, офисный костюм Лены Боровкиной и её мокрый рот, темноту между грудей и как она смотрела на него в переговорке поверх заявления по собственному — так смотрят на раздавленного ночью на кухне таракана. Наверняка потом обсуждали его с Рябовым. От этих мыслей Артём ворочался и вздыхал в темноте.
Спустя неделю он снова зашёл в комнату соседа, подержал в руках ключ, потёр между пальцев липкую от сажи времени кожаную бирку.
Подумал: был бы голос, подсказал бы ему, что делать.
Вечером он отправился, как обычно, на прогулку, и ключи забрал с собой. Не сразу решился, но помялся у стола, покрутил колечко с биркой в руке, и сказал себе, что просто примерит. И пошёл.
Под мостом замедлил шаг, чтобы рассмотреть дверь ещё раз. Три дворника в комбинезонах ГБУ Жилищник и кирзовых сапогах несли ящик с инструментами и моток троса, каким пробивают засоры в канализации. Поравнялись с Артёмом, не взглянув в его сторону. Он столько раз здесь ходил, и только сейчас сообразил, что на самом деле дверь — это часть ворот, врезанных аркой в каменную плоть моста и тоже наглухо закрашенных серой краской. Большие ворота, автомобиль точно проедет.
Артём дождался, пока рабочие скроются за углом, достал из кармана липкую связку ключей, вставил в скважину длинный, с бородками — ключ вошёл ровно и плотно — и он, сам не веря в реальность происходящего, два раза повернул его влево.
Захрустела, осыпаясь на асфальт и на голову пыль и серая краска, нижний край двери сухо царапнул плитку — хорошо, что вообще открылась, могла ведь и осесть, уйти в землю — из-за угла, застёгивая на ходу молнию комбеза, вышел ещё один дворник, и Артём нырнул внутрь, неожиданно ловким движением выдернув ключ. Дверь захлопнулась легко, с глуховатым стуком, снова кинув ему на голову пол-горсти пыли. Он замер в темноте, прислушиваясь к звукам.
Снаружи прошаркали по плитке разбитые кирзачи, остановились совсем рядом. Чиркнула спичка, упала на камень, потянуло сладковатым густым табаком, потом через замочную скважину пролез луч света. Если бы дворник подцепил отвёрткой дверь, она бы открылась, но он только стоял там, курил, шарил фонариком, а когда докурил, то просто ушёл, стирая о плитку подошвы. Артём ещё немного послушал звуки с улицы и тоже посветил телефоном — перед ним громоздился ком из грубой ткани, позади кома луч терялся в темноте, зато слева от двери на уровне головы обнаружился древний выключатель, в корпусе чёрного эбонита, как лампа в комнате соседа. От выключателя тянулся скрученный вдвое провод на фарфоровых бочонках, уходил куда-то в темноту потолка.
Артём повернул эбонитовый рычажок. Под потолком щёлкнуло, загудело, приятный желтоватый свет заполнил помещение — старый давно заброшенный гараж. Ком ткани оказался серым от пыли брезентовым полотном, укрывавшим, судя по очертаниям, автомобиль. Пылью заросли и стеллажи у глухой стены позади, банки и детали на полках, сложенные одно на другое колёса, рабочий халат и кожанка на гвоздиках, вбитых в прикрученную к стене дощечку. На полу тоже лежала пыль, мягкая и толстая. По ковру из пыли Артём подошёл к брезентовому покрывалу, приподнял край, потянул и стащил, кашляя и жмурясь.
Под брезентом действительно оказался автомобиль. Очень старый, чёрный, с длинным, как у трактора, капотом, высокой блестящей решёткой радиатора, хромовым бампером и двумя каплями-фарами над высокими плавными крыльями. Автомобиль выглядел роскошно, но в то же время несуразно — с небольшими окнами, похожими на бойницы. Сзади на чёрном корпусе по диагонали блестела никелем надпись: Packard.
Артём обошёл автомобиль кругом, погладил металл — на ощупь он был толстый, тяжёлый — подёргал ручку двери, обтёр о рукав два ключа со связки, вдел тот, что покрупнее, в скважину на хромированной ручке, повернул. Толстая, в ладонь, дверь тяжело и плавно, с гидравлическим, шипением, открылась, повисла на мощных петлях. Окно-бойница тоже оказалось толстым и на просвет желто-дымчатым, как старый аквариум. Сиденье водителя выглядело жёстким, зато заднее — обтянутый ярко-красной кожей диван, похожий на огромные умопомрачительно мягкие губы. Артём огляделся. На полу не было других следов, кроме его, в гараж очень давно никто не заходил, это место забыли, упустили из виду, оно исчезло со всех карт, и теперь поднялось перед ним из небытия, из пыли, из неразборчивого бормотания в пустой комнате коммуналки — внезапно, как в детстве подарок на Новый год.
Артём сел на водительское сиденье, потянул медленную дверь, щёлкнул замком и оказался в совершеннейшей тишине. Бронированная капсула Пакарда не пропускала никаких звуков — город снаружи как будто исчез — зато он явственно слышал своё дыхание и как бьётся в грудной клетке сердце. Он погладил руками непривычно большой руль, тощую обивку водительского сиденья. Несмотря на тёплый осенний день — плюс семь было с утра — машина промёрзла изнутри, и Артёму стало зябко и пусто, будто он очень давно не ел и не спал, и теперь проголодался до самой души, и душа его тоже проголодалась и озябла.
Даже облачко пара вылетело изо рта.
— Завести, наверное, нужно, — подумал Артём.
Он осмотрелся, поднырнул под руль, и нашёл внизу сбоку круглый замок, совершенно не автомобильного вида, скорее, домашнего, такие бывают на почтовых ящиках на первом этаже возле лифта. Вставил ключ, повернул вправо: далеко внутри длинного капота еле слышно заскрежетал стартёр, перетирая внутренности мелкой тёркой. Артём отпустил ключ, попробовал ещё раз. То же самое.
— Да и с чего бы, — прошептал.
Не вынимая ключ из замка зажигания, открыл перчаточный ящик — там лежал единственный предмет, старомодные тёмные очки, сделанные так, чтобы закрывать глаза не только спереди, но и по бокам, вроде очков для бассейна, только крупнее и тяжелее. По ободку очки были обтянуты кожей, вместо дужек к ним крепился кожаный ремешок с металлической скобкой-замочком и торчащим из-под неё хлястиком. Такие очки Артём видел на старых плакатах и фотографиях с автопробегов, где автомобилисты кожаных шлемах и крагах сидели за рулём ретромобилей.
Ему захотелось примерить эти очки. Сперва он не обратил внимания, а теперь поискал и заметил, что у автомобиля нет ни одного зеркала заднего вида, ни по бокам, ни внутри салона. Необычно, но, с другой стороны, кто их знает, как они тогда ездили? Это, получается, сколько лет назад? Сто? Девяносто? С ума сойти. Вот был бы номер, если бы этот антиквариат завёлся.
Артём взял очки обеими руками, плотно приложил мягкую кожаную рамку к лицу, накинул ремешок поверх затылка и затянул язычок хлястика.
Лена Боровкина улыбнулась метрдотелю в дверях «Арагви», вышла на улицу, застучала каблуками в эхо-камере переулка, вниз, к углу Столешникова и Дмитровки. На ходу обернулась: вышел? Смотрит? Вышел и смотрел — в белой рубашке, высокий, спортивный. Говорил, в МИДе служит. Может, и правда в МИДе — руки ухоженные, не сам себе ногти пилит. Такси ей вызвал. Если эконом, второго свидания не будет, она для себя всё решила. Так, стоп, а это что?
Старомодный лимузин— чёрный, влажно-блестящий в свете фонаря, с хромовой решёткой радиатора — дважды подмигнул Лене габаритными огнями.
Он как будто приехал из старого кино — только названия фильма Лена не помнила — там мужчины в широких пиджаках с воротниками белых рубашек поверх лацканов вели под руку женщин в платьях с рукавами-фонариками, по Красной площади маршировали парадом физкультурники в смешных трусах, над Кремлём висели дирижабли, а в небе было так много солнца, сколько в современной жизни уже не бывает. Лена достала телефон, сфотографировать лимузин и отправить подруге, но он, конечно же, сел — забыла зарядить перед рестораном. Ладно, так расскажет, на словах.
Лена подошла ближе — тяжёлая дверь лимузина медленно с пневматическим шипением открылась, одновременно внутри салона зажёгся уютный желтоватый свет. Лена села на диван, обтянутый мягкой красной кожей, и он принял её тело, как будто огромные губы поцеловали сразу всю Лену. Она повисла в пространстве на волне из кожи и гусиного пуха. В салоне слабо пахло шипром, новыми перчатками, табачным листом и каплей бензина. Дверь плавно закрылась и сразу стало очень тихо, только ожил в глубине двигатель. Лена пристегнула ремень безопасности, водитель тронул с места, вырулил через бульвар и мимо светофоров на Тверскую, набрал скорость — и полетел на север. Другие машины расступались перед ними, и они мчали в пустоте, как в спецкоридоре, обгоняя одного, второго, третьего, не обращая внимания на камеры: многотонный чёрный снаряд, обрамлённый блестящими хромовыми линиями.
— А вы как поедете? — спросила Лена. — По Третьему? А то мне вообще-то в другую сторону совсем.
Она потянулась вперёд, посмотреть в глаза водителю, но не нашла ни одного зеркала заднего вида, а водитель на её слова не обратил никакого внимания.
— Извините, — позвала Лена. — Алло. Вы слышите меня?
Водитель не реагировал. Лена подёргала замок ремня безопасности, но вместо того, чтобы отстегнуться, ремень заметно втянулся внутрь, надавил Лене на грудь и живот, прижал её к мягкой алой коже дивана. Они уже долетели до мест, где Лена раньше никогда не бывала — город за окнами поредел, а потом и вовсе сошёл на нет, осталась только тёмная пустота за полоской фонарей, кусты, блестящая поверхность реки. Лимузин свернул с дороги, подвеска закачалась на неровной грунтовке и вскоре машина остановилась в пустынном месте неподалёку от шлюзов канала имени Москвы. Водитель заглушил двигатель, вынул из замка зажигания ключ на связке и вышел наружу. Лена кричала в открытую дверь, пугая птиц над поймой, пока ещё от страха, всё ещё так, как кричит человек с полным комплектом конечностей и внутренних органов.
Потом бронекапсула захлопнулась и на берегу канала снова стало тихо.
Водитель достал из кармана пиджака портсигар, постучал о крышку гильзой «Герцеговины-Флор», прикурил, выдохнул дым в чёрное небо с хромированными точками звёзд. Через пять минут — столько горела папироса — всё было кончено. На заднем сиденьи чёрного «Пакарда» остались кружевные трусы, разрядившийся телефон и пара контрабандных туфель Jimmy Choo.
Водитель выбросил окурок в кусты, открыл притороченный поверх заднего бампера кофр для инструментов, выудил оттуда пристёгнутую к внутренней стенке кофра лопату с коротким черенком, отступил от дороги на три шага, за кусты, принялся копать. Скоро штык лопаты звякнул о металл. Водитель крякнул, поддел находку, потащил из земли — это оказалась чугунная печная дверца с треснувшими петлями и выпуклой пятиконечной звездой, осколок бараков Дмитровлага, стоявших здесь во времена строительства канала. В пойме всё ещё можно было найти и другие его следы — иногда берцовую кость, а если повезёт, то и череп с аккуратным отверстием в затылке.
В неглубокой яме водитель похоронил оставшиеся от Лены Боровкиной вещи.
Артём очнулся в своей постели в самый глухой московский час. Вспомнил светло-бежевую изнанку туфель Лены, кусты над каналом имени Москвы, сжался в ужасе, как сумасшедший возле продмага под рыцарями на доме Рекка, закрыл голову руками — теперь ведь точно найдут, и тогда точно конец — вскочил, включил свет, кинулся искать на одежде и ботинках следы земли, полез за мусорным мешком — увезти всё на свалку, за город, выбросить там. Метался от одного к другому, хватал и бросал, слушал, не едут ли уже, нет ли шагов в коридоре, — а когда нервы подстроились к реальности и первая волна паники схлынула, сел на гнутый под «Тоннет» стул и устало на нём застыл.
Тогда из-под панической ряби поднялась простая спасительна мысль: а это же не он.
Не он.
Это всё машина.
Чёрный бронированный «Пакард» с диваном мягкой алой кожи, набитым гагачьим пухом. Машина из гаража особого назначения за дверью с закрашенными серой краской воротами. Она всё и сделала. Он только помог.
И едва он об этом подумал, в коммунальной квартире на единственном этаже пристройки с номером 2 Бис по Фрунзенской набережной снова зазвучал голос, включили спрятанный под одеялом радиоприёмник. Он звучал так же, как и в первые дни: невозмутимо и спокойно, размеренно рассказывал, рассказывал, рассказывал свою бесконечную неразборчивую историю, и Артём слушал, слушал, слушал его и внутри у него теплело, распускалось, он даже прилёг снова на кровать, натянул на себя одеяло, накрылся с головой и так лежал, пока ему хватало воздуха, потом вытянул наружу лицо и скоро снова заснул — и спал долго, сутки, пил во сне чёрный бульон из тёмного ковша.
Во сне голос стал, наконец, разборчивым и чётким — и оказалось, что его бесконечный рассказ был, на самом деле, бесконечным списком имён, вроде алфавитного указателя в конце книги жизни. Были в этом списке имена живых, были имена погубленных, заживо сожранных, запытанных, были и имена вертухаев, живорезов, стукачей — голос перечислял их без скорби и гнева, бесстрастно и монотонно, будто все они, и жертвы, и их мучители где-то очень далеко, там, куда не доедет ни один бронированный «Пакард», соединялись в едином потоке, становились одной ночной рекой, блестевшей рябью под холодным светом хромированных звёзд.
Лица людей, чьи имена читал голос, поднимались на короткое мгновение со дна этой реки, чтобы взглянуть на Артёма и чтобы он взглянул на них — словно хотели, чтобы кто-то живой их запомнил — а потом снова исчезали в чёрной воде. Ничтожно малую часть из них Артём узнавал: лица его родителей, лица его бывших друзей, мелькнуло и лицо Лены Боровкиной — но в основном перед ним возникали разнообразные незнакомцы. Только одно лицо повторялось неоднократно, не исчезало в глубине: лицо рыжеволосой девочки со страшными чёрными глазами. Она присутствовала одновременно и в мире мёртвых, и в мире живых, смотрела на Артёма и в то же время сквозь него, спокойно и уверенно, знала, что должно произойти дальше.
Артём проснулся следующей ночью и был готов ехать.